Мне не раз приходилось слышать этот вопрос после того, как вышла в свет «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». «Что ты собираешься писать дальше, Ричард? После «Джонатана» — что?»

И я отвечал, что не обязан писать ничего, ни единого слова, и что все мои книги, вместе взятые, уже сказали все, о чем я их просил. После жизни впроголодь, машины в закладе и всего такого прочего меня радовало отсутствие необходимости работать до ночи.

И все же почти каждое лето я выводил свой древний биплан в моря зеленых лугов Среднего Запада, катал пассажиров по три доллара рейс, и душа снова томилась от знакомого напряжения: мне было еще что сказать, и я этого до сих пор не сделал.

Вообще-то, я не люблю писать. Если к идее, пришедшей из темноты, можно повернуться спиной, если можно не открывать ей дверь, я даже руки не протяну за карандашом.

Но время от времени я слышу грохот динамитного взрыва; стекла и щепки летят сквозь переднюю стену дома, некто прокладывает себе путь по битым кирпичам, хватает меня за глотку и ласково произносит: «Не отпущу, пока не выскажешь меня — словами, на бумаге». Так я и встретился с «Иллюзиями».

Даже там, на Среднем Западе, я, бывало, лежал на спине, тренируясь испарять облака, а эта история не выходила у меня из головы... Что если бы рядом со мной появился кто-нибудь, действительно умеющий это делать, — кто-нибудь, кто мог бы рассказать мне, как устроен мой мир, и научить управлять им? Что если бы мне встретился высокоразвитый человек?.. если бы какой-нибудь Сиддхартха или Иисус пришел в наше время, прихватив с собой власть над всеми иллюзиями мира, которой он обладает, ибо знает скрытую за ними реальность? Если бы мне довелось встретить его, если бы он тоже летел на биплане и приземлился на один луг со мной — что бы он сказал, каким бы он был?

Может быть, он не был бы похож на мессию с залитых маслом и испятнанных травой страниц моего дневника. Может быть, он не сказал бы ничего из того, о чем говорит моя книга. Но все же, если то, что сказал мне этот мессия, – например, что мы притягиваем в нашу жизнь все, о чем думаем, — если это правда, значит, по какой-то причине мы с вами пришли к этому моменту. Возможно, то, что вы держите в руках эту книгу — не совпадение. Возможно, в этих приключениях есть что-то, что вам стоит запомнить, и ради этого вы здесь. Я предпочитаю думать так. И еще я предпочитаю думать, что мой мессия — реальный, не вымышленный — сидит себе в каком-нибудь другом измерении, смотрит на нас с вами и смеется оттого, что все происходит точно так, как мы этого хотели.

Richard Bach

1

1. Жил-был Мастер, пришедший на Землю, рожденный на святой земле Индианы, выросший среди мистических холмов к востоку от Форт-Уэйна.

2. Мастер познавал мир в средних школах Индианы и, возмужав, в своем ремесле автомеханика.

3. Но Мастер помнил уроки других земель и других школ, других жизней, что он прожил. Он помнил их, и оттого стал мудрым и сильным, и другие увидели его силу и пришли к нему за советом.

4. Мастер верил, что обладал силой помогать себе и всему роду людскому, и по вере его было ему, и другие видели эту силу и приходили к нему, чтобы излечиться от своих напастей и многих своих болезней.

5. Мастер верил, что каждому человеку благо думать о себе как о сыне Господа, и по вере его было ему, и в лавках и гаражах, где он работал, была толчея и давка от тех, кто искал его учения и его прикосновения, а на улицах толпились те, кто жаждал лишь, чтобы тень его упала на них и изменила их жизни.

6. И причиной тому были толпы, что несколько бригадиров и управляющих лавками велели Мастеру оставить свои инструменты и идти своей дорогой, ибо так тесно был он окружен, что ни ему, ни остальным механикам не было места для работы над автомобилями.

7. И так он пошел по деревням, и люди, следующие за ним, стали звать его Мессией и творцом чудес; и как они верили, так и было.

8. Если случалась буря, когда он говорил, ни одна капля дождя не касалась головы слушателя; последний из множества слышал его слова так же ясно, как первый, будь то молния или гром в небе над ними. И всегда он говорил притчами.

9. И сказал он им: «В любом из нас есть сила согласия на здоровье и на болезнь, на богатство и нищету, на свободу и рабство. Мы распоряжаемся ими, и никто другой».

10. Заговорил мельник, и сказал: «Легко говорить тебе, Мастер, ибо ты просвещен, а мы нет, и тебе нет нужды трудиться не покладая рук, как трудимся мы. В этом мире человеку приходится зарабатывать себе на жизнь».

11. И ответил Мастер, и сказал: «Жила-была деревня, населенная некими существами, на дне могучей кристально-прозрачной реки.

12. Течение молчаливо проносилось над всеми ими – молодыми и старыми, богатыми и бедными, добрыми и злыми; течение следовало своему пути, зная лишь свою собственную прозрачную суть.

13. Каждое существо на свой манер цеплялось за прутики и камни речного дна, ибо цепляться значило для них «жить», и противостоять течению каждый был обучен с рождения.

14. Но одно существо сказало наконец: «Я устал цепляться. Я не могу видеть это своими глазами, но верю, что течение знает дорогу. Я перестану цепляться, и пусть оно несет меня туда, куда захочет. Цепляясь, я умру от скуки».

15. Другие существа смеялись и говорили: «Глупец! Перестанешь цепляться, и течение, которому ты поклоняешься, швырнет тебя, разбитого и раздавленного, на камни, и ты умрешь быстрее своей скуки».

16. Но тот не внимал им и, вздохнув, разжал пальцы, и в тот же миг был разбит и раздавлен течением о камни.

17. Однако в свой срок течение легко подняло непокорного со дна и более не ранило и не било его.

18. И ниже по течению обитатели дна, для которых он был чужаком, кричали: «Посмотрите на чудо! Он такой же, как мы, но он летит! Посмотрите на Мессию, пришедшего спасти нас всех!»

19. И тот, кого несло течение, отвечал: «Я не более Мессия, чем вы. Реке нравится нести нас, свободных, если только отважиться дать себе свободу. И это путешествие — наше истинное дело».

20. Но они еще громче кричали: «Спаситель!», цепляясь за камни, и когда снова смотрели вверх, того уже не было, и они оставались одни, складывая легенды о Спасителе».

21. И вот увидел Мастер, что толпа теснит его все больше и больше, день ото дня — крепче, ближе, сильнее, чем когда-либо, и требует исцелять без устали и кормить их своими чудесами, учиться за них и жить их жизнью, и в тот день он отправился в одиночестве на вершину отдаленного холма, и там молился.

22. И сказал он в своем сердце: «Беспредельное Лучезарное Сущее, если есть на то воля твоя, пронеси эту чашу мимо меня, позволь мне бросить мой непосильный труд. Я не могу жить жизнью даже одной чужой души, и все же десять тысяч требуют от меня жить за них. Я сожалею, что допустил это. Если есть на то воля твоя, позволь мне вернуться к моим моторам и инструментам, и жить так, как живут другие».

23. И ответил ему голос на вершине холма, голос не мужской и не женский, не громкий и не тихий, голос беспредельно добрый. И сказал ему голос: «Да свершится не моя, но твоя воля. Ибо твоя воля есть моя воля для тебя. Иди своим путем, как другие люди, и будь счастлив на земле».

24. И, услышав это, возрадовался Мастер, и возблагодарил, и спустился с холма, напевая песенку, которую знают все механики. И когда толпа обступила его со своими горестями, требуя лечить их, и познавать мир за них, и кормить их без устали своим пониманием, и развлекать своими чудесами, он улыбнулся множеству и весело сказал им: «Я ухожу».

25. И на миг толпа онемела от удивления.

26. И сказал он им: «Если человек сказал Господу, что больше всего в жизни, любой ценой он хочет помочь страдающему миру, и Господь ответил ему и сказал, что нужно сделать, должен ли человек поступать так, как ему сказано?»

27. «Конечно, Мастер!» — закричали многие. — Муки самого ада должны быть ему в радость, если того попросит Господь!»

28. «И неважно, каковы эти муки или сколь трудно дело?»

29. «Честь повешенному, слава прибитому гвоздями ко древу и сожженному заживо, если это то, чего попросил Господь», – сказали они.

30. «А что бы вы сделали», — сказал Мастер толпе, — «если бы Господь обратился к каждому из вас по имени и сказал: «ПОВЕЛЕВАЮ ТЕБЕ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ В МИРЕ ДО СКОНЧАНИЯ ДНЕЙ ТВОИХ»? Что бы вы сделали тогда?»

31. И безмолвствовали толпы, и ни голоса, ни звука не слышалось на склонах холмов и в тех равнинах, где стояли они.

32. И сказал Мастер безмолвию: «На тропе нашего счастья найдем мы знание, ради которого выбрали эту жизнь. Вот то, что я узнал сегодня, и теперь оставляю вас, чтобы вы шли своим путем так, как угодно вам».

33. И он пошел своим путем через толпы, и покинул их, и возвратился в свой будничный мир людей и машин.

2

Лето шло к середине, когда я встретил Дональда Шимоду. За все четыре года мне не попался ни один пилот, который был бы занят тем же делом, что и я: летал бы по ветру от городка к городку, торгуя полетами на старом биплане — три доллара за десять минут в воздухе.

Но однажды, к северу от Ферриса, штат Иллинойс, я глянул вниз из кабины Флита и увидел старый «Трэвэл Эйр» 4000, белый с золотым, аккуратненько угнездившийся в лимонно-изумрудном сене.

Моя жизнь – вольная жизнь, но порой она становится одинокой. Я увидел этот биплан, поразмышлял несколько секунд и решил, что мое вторжение не причинит никому вреда. Дроссель назад, на холостой ход, руль высоты на скольжение, и мы с Флитом боком падаем к земле. Ветер в тросах — такой мягкий хороший звук, медленное пок-пок старого мотора, вхолостую вращающего пропеллер. Очки на лоб, чтобы лучше видеть посадку. Стебли кукурузы зеленолистными джунглями свистят под нами, совсем близко, промельк забора, а за ним свежескошенное сено, насколько хватает глаз. Рукоятку и руль вывести из скольжения, небольшой круг над землей, сено хлещет по шинам, потом знакомый, спокойный, дребезжащий грохот твердой почвы под колесом, медленнее, медленнее, короткий взрыв шума, руление к другому аэроплану, остановка. Дроссель назад, все выключить, мягкое клак-клак пропеллера, замедляющего обороты до полной остановки в мертвой тишине июля.

Пилот «Трэвэл Эйр» сидел в траве, прислонясь спиной к левому колесу своего аэроплана, и наблюдал за мной.

С полминуты я тоже смотрел на него, дивясь загадочному его спокойствию. Я бы не был так хладнокровен, наблюдая за тем, как другой самолет приземляется на мое поле и паркуется в десяти ярдах от меня. Я кивнул. Неизвестно почему, но этот парень мне нравился.

- Ты показался мне одиноким, — сказал я через расстояние между нами.

- Ты мне тоже.

- Я не хотел бы тебе помешать. Если я здесь лишний, пойду своей дорогой.

- Нет. Я тебя ждал.

Я улыбнулся в ответ на это. — Прости, что припозднился.

- Ничего.

Я стянул шлем и очки, вылез из кабины и ступил на землю. Хорошо чувствовать ее под ногами после пары часов внутри Флита.

- Надеюсь, ты не имеешь ничего против ветчины и сыра, – сказал он. — Ветчина, сыр и, пожалуй, муравей.

Никаких рукопожатий, никаких представлений.

Он был некрупного телосложения. Волосы до плеч, чернее, чем резина шины, о которую он опирался. Глаза темные, как у ястреба. Хорошо, когда такими глазами на тебя смотрит друг; в остальных случаях от подобного взгляда мне становится здорово не по себе. Он смахивал на мастера карате за минуту до тихого и жестокого показательного выступления.

Я принял бутерброд и крышку от термоса, наполненную водой.

- И все же, кто ты такой? — спросил я. – Я летаю далеко не первый год, но ни разу не видел другого «штурмовика сараев».

- Я не гожусь ни на что другое, – сказал он вполне беззаботно. — Доводилось работать механиком, сварщиком, какое-то время нефтяником, водил гусеничные тракторы. Если оставался на одном месте слишком долго, возникали проблемы. Поэтому я выбрал аэроплан и теперь штурмую сараи.

- Какие тракторы? — я с детства сходил с ума по дизельным тракторам.

- Д-8, Д-9. Совсем недолго, в Огайо.

- Д-9! Здоровенные, размером с дом! Двойная составная первая передача... На них действительно можно горы двигать?

- Есть более удачные способы двигать горы, — сказал он с улыбкой, длящейся, может быть, десятую долю секунды.

Я прислонился на минутку к нижнему крылу его машины, глядя на него самого. Игра света: на этого человека было трудно смотреть вблизи. Вокруг его головы мне мерещилось какое-то сияние, от которого весь задний план тонул в тончайшей серебристой дымке.

- Что-то не так? – спросил он.

- Что за проблемы у тебя были?

- А, ничего особенного. Мне просто нравится быть все время в дороге — так же, как и тебе.

Я взял свой сэндвич и прошелся вокруг его аэроплана. Машина была 1928 или 1929 года выпуска, и без единой царапины. Заводы не выпускают аэропланы такими новыми, как этот, стоящий посреди сена. По меньшей мере, двадцать слоев вручную начищенного аэролака, краска – как зеркало, туго натянутое поверх деревянных ребер этой штуковины. Дон — старинным английским листовым золотом было выведено под кромкой его кабины, а регистрационная отметка на ящике с картами гласила: Д. У. Шимода. Приборы были новехонькими, настоящие бортовые приборы 1928 года. Лакированный дуб на рукоятке управления и перекладине руля; дроссель, горючая смесь, раннее зажигание по левую руку. Сейчас уже нигде не увидишь раннего зажигания, даже на великолепно отреставрированных раритетах. Ни единой царапины, ни одной заплаты на ткани, ни одного масляного подтека на обтекателе. Ни соломинки на полу кабины, как будто его машина никогда не была в воздухе, а материализовалась прямо здесь, перенесясь через полстолетия по какому-нибудь искривлению времени. Я почувствовал странный мурашчатый холодок на шее.

- Давно ты катаешь пассажиров? – окликнул я его из-за аэроплана.

- Порядка месяца, недель пять.

Он лгал. Пять недель в полях — и, кем бы ты ни был, у тебя будут грязь и масло на аэроплане, и солома на дне кабины. Но эта машина... ни капли масла на ветровом стекле, ни одного травяного пятна на передних краях крыльев и хвоста, ни одной раздавленной букашки на пропеллере. Это невозможно для аэроплана, летающего в Иллинойсе летом. Я изучал «Трэвэл Эйр» еще минут пять, потом вернулся обратно и сел на солому под крылом, лицом к пилоту. Я не был испуган, парень мне все еще нравился, но что-то было не так.

- Почему ты не говоришь мне правду?

- Я сказал тебе правду, Ричард, — ответил он. На моем аэроплане тоже есть мое имя.

- Приятель, чтобы человек целый месяц катал пассажиров на «Трэвэл Эйр», а на его машине не появилось ни пылинки, ни капельки масла? Ни одной заплатки на ткани? Ни одной соломинки, прости Господи, на полу?

Он спокойно улыбнулся мне. — Есть вещи, которых ты не знаешь.

В этот момент он был странным инопланетным существом. Я верил тому, что он говорил, но не знал, как объяснить его блистающий аэроплан посреди летнего поля.

- Верно. Но в один прекрасный день я узнаю все. И тогда тебе достанется мой аэроплан, Дональд, потому что я буду летать без него.

Он посмотрел на меня с интересом и поднял черные брови.

- Да? Ну-ка, расскажи.

Я был в восторге. Кто-то хочет послушать мою теорию!

- Мне кажется, что люди так долго не могли летать потому, что не представляли себе, что это возможно. Поэтому они, разумеется, не знали даже азов аэродинамики. Я хочу верить, что где-то есть другой закон: нам не нужны аэропланы для того, чтобы летать, или проникать сквозь стены, или путешествовать к другим планетам. Мы можем научиться делать все это без помощи машин и где угодно. Если, конечно, захотим.

Он полуулыбнулся, сохраняя серьезный вид, и кивнул.

- И ты думаешь, что научишься тому, чему ты хочешь научиться, катая пассажиров за три доллара в полях.

- Единственное знание, которое имеет какое-то значение, — это знание, которое я добыл сам, делая то, что я хочу делать. Не существует такого человека, который мог бы научить меня тому, что я хочу знать, лучше, чем мой аэроплан и небо, но если бы он существовал, я бы прямо сейчас отправился искать его. Или ее.

Темные глаза смотрели на меня невозмутимо.

- Если ты действительно хочешь узнать все это, веришь ли ты в то, что по жизни тебя кто-то ведет?

- Да, мною кто-то управляет. Как и любым другим, верно? Я всегда чувствовал, будто за мной наблюдают, что ли.

- И ты думаешь, тебя приведут к учителю, который поможет тебе?

- Если только этот учитель не окажется мною самим — да.

- Может быть, и так, — сказал он.

Современный новый пикап прошуршал по дороге в нашу сторону, подняв тонкую коричневую завесу из пыли, и остановился у края поля. Дверца открылась, из машины вышли пожилой мужчина и девочка лет десяти. Пыль продолжала висеть в воздухе, настолько было тихо.

- Значит, торгуете полетами? – спросил старик.

Это поле было находкой Дональда Шимоды; я промолчал.

- Да, сэр, – весело ответил он. – Настроение сегодня летное, не так ли?

- А если так, будете вытворять со мной всякие штуки, выкрутасы да перевороты, там, наверху?

Глаза старика поблескивали: раскусим ли мы его, несмотря на речь деревенского простофили?

- Хотите – буду, хотите – нет.

- И вы, конечно, просите за это целое состояние.

- Три доллара наличными, сэр, за десять минут в воздухе. Это будет тридцать три и одна треть цента в минуту. И многие считают, что дело того стоит.

Странно было чувствовать себя посторонним наблюдателем, сидеть просто так и слушать, как этот парень делает свой бизнес. Мне нравилось, как он говорил — ровным голосом. Я так привык к собственной манере торговли полетами («Эй, народ, даю гарантию, что наверху на десять градусов холоднее! Айда туда, где летают только птицы и ангелы! Все это только за три доллара, только дюжина четвертаков из вашего кошелька или кармана...»), что забыл, что может быть как-то иначе.

Когда летаешь и торгуешь полетами один, напряжения не избежать. Я привык к этому, и все равно нервничал: если у меня нет пассажиров, мне нечего есть. Сейчас, когда можно было сидеть просто так, когда мой ужин не зависел от выручки, я расслабился и наблюдал.

Девочка стояла поодаль и тоже наблюдала. Светлые волосы, карие глаза, серьезное лицо. Она была здесь потому, что здесь был ее дед. Она не хотела летать.

Обычно бывает наоборот, горящие желанием дети и осторожные взрослые; но если это твой кусок хлеба, начинаешь чувствовать такие вещи. Я знал, что девочка не полетит с нами, жди мы хоть все лето.

- Кто из вас, джентльмены...? — спросил старик.

Шимода налил себе кружку воды. — С вами полетит Ричард. Я пока на обеде. Хотите, можете подождать.

- Нет, сэр, я готов. А мы можем пролететь над моей фермой?

- Конечно, — сказал я. — Только укажите направление, в котором вы хотите лететь, сэр.

Я вытряхнул спальник, мешок с инструментами и кастрюли из передней кабины Флита, помог старику забраться на пассажирское место и пристегнул его ремнями. Потом нырнул в заднюю кабину и пристегнулся сам.

- Дон, толкни пропеллер, пожалуйста!

- Ага.

Он прихватил с собой кружку с водой и стоял теперь возле пропеллера.

- Чего ты хочешь?

- Потяни его медленно. Импульс выдернет его прямо из твоих рук.

Обычно, если кто-то тянет пропеллер Флита, то он делает это слишком быстро, и по множеству причин мотор отказывается заводиться. Однако этот человек повел пропеллер по кругу так медленно, как будто делал это всю жизнь. Щелкнула пружина импульса, искра вспыхнула в цилиндрах, и старый мотор затарахтел, легче легкого. Он вернулся к своему аэроплану, присел и заговорил с девочкой.

В могучем взрыве грубых лошадиных сил и летящей соломы Флит поднялся в воздух, карабкаясь через отметку сто футов (если мотор откажет сейчас, мы приземлимся в кукурузу), пятьсот футов (а сейчас мы можем повернуть назад и приземлиться в сено... так, а теперь к западу есть коровье пастбище), восемьсот футов и в горизонталь, следуя за пальцем старика, показывающим сквозь ветер на юго-запад.

Три минуты лета, и мы делаем круг над фермерским хозяйством, сараями цвета тлеющих углей, домиком слоновой кости посреди моря мяты. За домом огород: сладкая кукуруза, салат-латук, помидоры.

Мужчина в передней кабине смотрит вниз сквозь воздух, пока мы кружим над фермой, обрамленной крыльями и тросами Флита.

Женщина появилась на веранде дома внизу, белый передник на голубом платье, машет рукой. Старик машет в ответ. Позже они будут говорить о том, как четко видели друг друга через небо.

Наконец, он оглянулся на меня и кивнул, мол, достаточно, спасибо, можно отправляться назад.

Я сделал большой круг над Феррисом, чтобы люди узнали о том, что кое-кто тут вовсю летает, и по спирали направился вниз, к полю, чтобы показать им, где именно все это происходит. Когда я скользил на посадку, заложив крутой вираж над кукурузой, «Трэвэл Эйр» пронесся на взлет и сразу же развернулся в сторону только что оставленной нами фермы.

Когда-то я летал с труппой из пяти машин, и на мгновенье ощутил тот же деловой настрой — один самолет поднимается с пассажирами, когда другой еще только садится. Мы коснулись земли мягким дребезжащим ударом и покатили в дальний конец сена, к дороге.

Мотор замер, старик отстегнул ремень безопасности, и я помог ему выбраться наружу. Он вынул бумажник из кармана комбинезона и отсчитал долларовые банкноты, качая головой.

- Да, это был настоящий полет, сынок.

- Мы тоже так думаем. Мы продаем хороший товар.

- Друг твой, вот кто продает!

- То есть?

- Точно тебе говорю. Готов спорить, твой друг мог бы всучить самому дьяволу адские угли!

- Да с чего вы взяли?

- Девчонка, разумеется. Полет на аэроплане с моей внучкой, с Сарой! — Произнося это, он следил за «Трэвэл Эйр», далеким серебристым мотыльком, кружащим над фермой. Он говорил так, как говорил бы спокойный человек, заметивший, что мертвый прут в его дворе вдруг дал цвет и зрелые яблоки.

- Эта девчонка с самого рождения до ужаса боялась высоты. Верещит. Трясется. Саре что на высокое дерево залезть, что шмеля голой рукой раздавить. На чердак по лестнице не полезет, даже если во двор хлынет Великий Потоп. Девчонка просто чудеса вытворяет с техникой, да и со скотиной неплохо управляется, но высота – это ее крест. И вот полюбуйтесь, она в воздухе.

Он продолжал говорить об этом и других временах; он вспоминал, как «штурмовики сараев» залетали в Гейлсбург и Монмут, давным-давно, на таких же этажерках, как мы, и вытворяли на них всякие безумные штуки.

Я следил за тем, как далекий «Трэвэл Эйр» увеличился в размерах, заложил над полем спираль (намного круче, чем рискнул бы сделать я, будь со мной девочка, которая боится высоты), скользнул над кукурузой и забором и коснулся сена, садясь на три точки так, что голова кружилась смотреть на это. Дональд Шимода должен был немало налетать, чтобы вот эдак посадить «Трэвэл Эйр».

Аэроплан подрулил к нам и остановился, никаких дополнительных усилий, пропеллер мягко постукивал, замирая. Я смотрел внимательно. Мошек на пропеллере не было. Ни единой мухи не погибло на восьмифутовом лезвии.

Я вскочил, чтобы помочь, освободил девочку от ремня безопасности, распахнул перед ней дверцу передней кабины и показал, куда ступить, чтобы не продырявить материю на крыле.

- Ну как, понравилось? — спросил я.

Она не услышала моего вопроса.

- Деда, я не боялась! Мне не было страшно, честно! Домик был как игрушечка и мама мне помахала рукой и Дон сказал что я боялась раньше потому что упала однажды и умерла и я больше не должна бояться! Я буду пилотом, дедушка! У меня будет аэроплан и я буду сама чинить мотор и летать везде-везде и катать пассажиров! У меня ведь получится?

Шимода улыбнулся старику и пожал плечами.

- Он что, сказал тебе, что ты будешь пилотом, Сара?

- Нет, я сама. Я ведь уже хорошо разбираюсь в моторах, ты же знаешь!

- Ну что ж, можешь поговорить об этом с мамой. Нам пора домой.

Эти двое поблагодарили нас и отправились – один шагом, другая бегом – к пикапу, переменившись благодаря тому, что случилось на поле и в небе.

Подъехали две машины, за ними еще, и нам достался полуденный наплыв людей, желающих посмотреть на Феррис с высоты. Мы отлетали двенадцать или тринадцать рейсов, так быстро, как только могли, затем я сбегал на городскую заправку за бензином для Флита. Еще несколько пассажиров, потом еще, наступил вечер, а мы все летали в плотном графике, спина к спине, до заката.

Где-то мне попалась на глаза табличка, гласящая «Население – 200 человек», и к сумеркам я подумывал о том, что мы прокатили их всех, и сколько-то иногородних в придачу.

В суматохе полетов я забыл спросить про Сару и про то, что Дон сказал ей, выдумал ли он эту историю, насчет смерти, или действительно верил в нее. И еще я то и дело разглядывал его самолет, пока новые пассажиры занимали места. Ни единого пятнышка, ни одной капли масла, и по всей видимости, в полете он шнырял между мошками, которых мне приходилось стирать с ветрового стекла каждые пару часов.

Мы закончили работу, когда на небе оставались лишь слабые отсветы дня. К тому времени, как я уложил сухие стебли кукурузы в мою жестяную печку, накрыл их угольными брикетами и развел огонь, стемнело окончательно, и лишь огонь костра отбрасывал цветные блики на припаркованные поблизости аэропланы и золотистую солому вокруг нас.

Я заглянул в коробку с припасами. — Суп, тушенка или «Спагетти-О». Или груши, или персики. Хочешь горячих персиков?

- Без разницы, — сказал он мягко. — Все что угодно или ничего.

- Эй, ты что, не проголодался? Денек-то был не из легких!

- Ты не предложил мне ничего, ради чего стоило бы проголодаться. Разве только если это хорошая тушенка.

Я открыл банку с тушенкой своим ножом Офицера Швейцарских воздушных сил, проделал то же самое со «Спагетти-О» и поставил обе банки на огонь.

Мои карманы были туго набиты наличными — один из самых приятных моментов дня. Я вытащил банкноты наружу и пересчитал, не слишком заботясь о том, чтобы ровно сгибать их. Вышло 147 долларов, и я взялся делить в уме, в чем никогда не был силен.

- Это будет... это будет... сейчас увидим... четыре и два в уме... сорок девять полетов за один день! Стодолларовый рекорд побит, Дон! И это только мы с Флитом! Ты, наверное, налетал две сотни, как с куста... Ты ведь почти каждый раз брал двоих!

- Почти каждый, — сказал он.

- Кстати, по поводу того учителя, которого ты ищешь, — сказал он.

- Я не ищу никаких учителей! — сказал я. — Я считаю деньги! Это мне хватит на неделю, я могу пережить целую дождливую неделю!

Он посмотрел на меня и улыбнулся. — Когда закончишь купаться в деньгах, тебя не затруднит передать мне тушенку?

3

Толпы, массы, скопища людей, потоки человечества, обрушивающиеся на одного-единственного человека в самой середине их всех. Затем люди стали океаном, который жаждал поглотить человека, но, вместо того чтобы тонуть, тот, посвистывая, пошел по поверхности океана и исчез. Водный океан превратился в океан травы. Белый с золотом «Трэвэл Эйр» 4000 приземлился на траву, пилот вылез из кабины и установил рядом с самолетом тряпичную табличку: ЛЕТИ — $З — ЛЕТИ.

Было три часа утра, когда я проснулся, отчетливо помня свой сон и по какой-то причине чувствуя себя счастливым от этого. Я открыл глаза и увидел в лунном свете огромный «Трэвэл Эйр» — бок о бок с моим Флитом. Шимода сидел на своем спальнике, точно так же, как когда я впервые увидел его, прислонившись к левому колесу своего аэроплана. Не то чтобы я отчетливо видел его, я просто знал, что он был там.

- Привет, Ричард, — сказал он негромко в темноте. — Объясняет ли это тебе, что здесь происходит?

- Что объясняет? — сказал я рассеянно. Я все еще вспоминал сон и не подумал даже удивиться тому, что он не спал.

- Твой сон. Этот парень, толпы вокруг него, аэроплан, — терпеливо сказал он. — Тебе было любопытно, кто я, а теперь ты все знаешь, верно? Об этом передавали в новостях: Дональд Шимода, тот, кого начинали называть Механиком-Мессией, Спасителем Америки, и кто исчез однажды на глазах двадцати пяти тысяч очевидцев.

Я вспомнил, что читал об этом однажды, на газетной стойке в маленьком городке штата Огайо, и то только потому, что это стояло на первой полосе.

- Дональд Шимода?

- К вашим услугам, — сказал он. — Теперь ты все знаешь, поэтому перестанешь пытаться раскусить меня. Спи.

Я долго думал над этим, прежде чем уснуть.

- Неужели вам разрешается... Я никогда не думал, что... Тебе дается такая работа, быть Мессией, ты должен спасти мир, верно? Я не знал, что Мессия может попросту сдать ключи и бросить это дело.

Я сидел на верхнем обтекателе Флита и размышлял о своем странном друге. — Дон, брось мне девять на шестнадцать, если тебе не трудно.

Он пошарил в мешке для инструментов и бросил мне ключ. Как и прочие инструменты в это утро, этот сбавил скорость и остановился на расстоянии фута от меня, невесомо плавая и лениво поворачиваясь высоко в воздухе. Однако в тот миг, когда я до него дотронулся, ключ тяжело лег в мою ладонь, обычный хром-ванадиевый концевой ключ для аэропланов. Ну, положим, не самый обычный. С тех пор, как дешевый ключ семь на восемь сломался в моей руке, я всегда покупал самые лучшие инструменты, которые только можно купить. Этот был марки Snap-On, а всякий механик знает, что это не самый заурядный ключ. За ту же цену он мог бы быть сделан из золота, однако его приятно держать в руке, и ты знаешь, что он никогда не сломается, что бы ты с ним ни делал.

- Разумеется, ты можешь бросить все! Бросить все, что захочешь, если ты передумал. Если хочешь, можешь перестать дышать. — Забавы ради, он запустил в воздух отвертку «Филипс». — Так что я отказался быть Мессией, и если тебе кажется, что я пытаюсь защищаться, то это, видимо, потому, что я все еще слегка защищаюсь. Это лучше, чем заниматься своим делом и ненавидеть его. Хороший мессия не испытывает ненависти и волен идти любой дорогой, которой он захочет. Впрочем, это касается и всех остальных. Мы все чада Господа, или дети Бытия, или идеи Сознания, назови это как угодно.

Я старательно затягивал гайки у основания цилиндра на Киннеровском моторе. Хороший завод, старые добрые В-5, но эти чертовы гайки расшатываются каждую сотню летных часов, и я стараюсь благоразумно опережать их на один шаг. Что и требовалось доказать — первая же, за которую я взялся, провернулась еще на четверть оборота, и я порадовался, что у меня хватило мудрости проверить их в это утро, прежде чем катать новых клиентов.

- Да, конечно, Дон, но мне кажется, что мессианство должно чем-то отличаться от других ремесел, понимаешь? Представь себе Иисуса, который вернулся к своим гвоздям и молоткам, чтобы зарабатывать этим на хлеб. Впрочем, может быть, это только звучит странно.

Он задумался, пытаясь уловить мою мысль.

- Я не улавливаю твоей мысли. Странно, что он не бросил это дело, когда они только начали называть его Спасителем. Вместо того чтобы сбежать, услышав эту дурную новость, он попытался следовать логике: «ОК, я сын Господа, но и все остальные таковы; я спаситель, но и все вы таковы! Чудеса, которые я творю, ты тоже можешь творить!» Любой здравомыслящий человек понимает это.

На обтекателе было жарко, однако то, что я делал, не казалось мне работой. Чем больше я хочу сделать что-либо, тем меньше я склонен называть это работой. Знание того, что теперь цилиндры не слетят с мотора, приносило мне удовлетворение.

- Скажи, что тебе нужен еще один ключ, — сказал он.

- Мне не нужен ключ. И я настолько духовно продвинут, Шимода, что считаю все эти твои штучки обычными фокусами для вечеринок, изобретенными умеренно эволюционировавшей душой. Или, может быть, начинающим гипнотизером.

- Гипнотизером! Приятель, ты когда-нибудь дойдешь до истины? Хотя лучше уж быть гипнотизером, чем Мессией. Вот где скучная работенка! Почему я не догадался сразу, что это будет скучная работенка!

- Ты знал, — мудро сказал я. Он только рассмеялся в ответ.

- Дон, ты когда-нибудь думал о том, что тебе будет не так-то легко бросить это дело, в конце концов? Что ты можешь никогда не вернуться к нормальной человеческой жизни?

На это он не стал смеяться. — Разумеется, ты прав, — сказал он и провел рукой по своим черным волосам. — Задержись я где-либо на слишком долгое время, больше одного-двух дней, и люди понимали, что со мной что-то не так. Коснувшийся моего рукава мог излечиться от рака в терминальной стадии. Не успевала пройти неделя, как я снова оказывался окруженным толпой. Аэроплан помогает мне перемещаться с места на место, никто не знает, откуда я пришел или куда уйду, и это меня вполне устраивает.

- Тебя ждут еще более трудные времена, чем ты думаешь, Дон.

- Да?

- Ну, в наше время все движется от материального к духовному — медленно, но верно. Я не думаю, что мир оставит тебя в покое.

- Они хотят не меня, они хотят чудес! А этому я могу научить кого угодно, — пусть он будет Мессией. Я не буду говорить ему, что это скучная работа. И, кроме того, «нет таких проблем, от которых нельзя убежать».

Я соскользнул с обтекателя на сено и начал затягивать гайки на цилиндрах три и четыре. Не все из них оказались со слабиной, но некоторые все же поддались. — Ты, по всей видимости, цитируешь Пса Снупи?

- С твоего позволения, я буду цитировать истину вне зависимости от того, где нашел ее.

- Ты не можешь убежать, Дон! Что если я начну поклоняться тебе прямо сейчас? Что если мне надоест работать над мотором, и я начну упрашивать тебя исправить его за меня? Слушай, я отдам тебе все, что заработаю с этой минуты и до заката, если ты только научишь меня парить в воздухе! А если ты этого не сделаешь, тогда я пойму, что пора молиться тебе, О Святая Душа, Посланная, Чтобы Освободить Меня от Моей Ноши!

Он только улыбнулся. Я до сих пор сомневаюсь, что он понимал тогда, что не мог убежать. Как я мог знать это, если он сам не знал?

- А что, тебе досталось такое же шоу, как показывают в индийском кино? Толпы на улицах, миллиарды рук, тянущихся к тебе, цветы и благовония, золотые помосты с серебряной драпировкой, с которых ты вещал?

- Нет. Еще до того как просить о работе, я знал, что не перенесу этого. Поэтому я выбрал Соединенные Штаты, и мне достались только толпы.

Воспоминания причиняли ему боль, и я пожалел, что затронул эту тему.

Он сидел на сене и продолжал говорить, глядя сквозь меня. — Я хотел сказать, ради Господней любви, если ты так сильно хочешь свободы и радости, неужели ты не видишь, что их нужно искать не где-нибудь еще, а только в тебе самом? Скажи, что у тебя есть все это, и у тебя это будет! Веди себя так, будто оно принадлежит тебе, и оно будет тебе принадлежать! Ричард, что в этом такого сложного? Но они даже не слышали меня, большинство из них. Чудеса! Они ходят на автогонки, чтобы полюбоваться на катастрофы, и так же они пришли ко мне, чтобы посмотреть на чудеса. Сначала это только огорчает, а через некоторое время становится скучным. Я не представляю себе, как остальные мессии терпели все это.

- Как посмотришь с другой стороны, мессианство утрачивает часть своего обаяния, — сказал я, затянул последнюю гайку и убрал инструменты. — Так куда мы держим путь сегодня?

Он подошел к моей кабине и, вместо того чтобы стряхнуть жучков с ветрового стекла, провел над ними рукой, и раздавленные крохотные создания ожили и улетели прочь. Его собственное ветровое стекло никогда не нуждалось в чистке, и теперь я знал, что его мотор никогда не потребует помощи механика.

- Не знаю, — сказал он. — Я не знаю, куда мы держим путь.

- Как это? Ведь ты знаешь прошлое и будущее всего на свете. Ты знаешь в точности, куда мы направляемся!

Он вздохнул. — Да. Но я стараюсь не думать об этом.

В какой-то момент, трудясь над цилиндрами, я вдруг подумал: черт побери, ведь тебе стоит только остаться с этим парнем, и тогда у тебя не будет никаких проблем, не случится ничего дурного и все устроится к лучшему. Но тон, которым он сказал: «Я стараюсь не думать об этом», заставил меня вспомнить, что случалось с другими Мессиями, посланными в этот мир. Мой здравый смысл вопил: поворачивай к югу сразу после взлета и беги от этого парня так далеко, как только сможешь. Однако, как я уже говорил, человек, летающий в одиночку, иногда чувствует себя одиноким, и я был рад тому, что встретил его — просто потому, что было с кем поговорить, и этот кто-то мог отличить элерон от вертикального стабилизатора.

Мне следовало бы повернуть к югу, но после взлета я остался с ним, и мы полетели на север и восток, навстречу будущему, о котором он старался не думать.

4

- Где ты всему этому выучился, Дон? Ты так много знаешь, или это только я думаю, что ты знаешь. Нет. Ты действительно много знаешь. Это все личный опыт? Или для того чтобы стать Мастером, нужно пройти какой-нибудь специальный курс обучения?

- Тебе дают почитать книгу.

Я повесил свежевыстиранный шелковый шарф на перетяжки крыла и уставился на него.

- Книгу?

- «Учебник Спасителя». Что-то вроде библии для мастеров. У меня где-то валялся такой, если тебе интересно.

- Да, да! Ты хочешь сказать, что есть обыкновенная книга, в которой написано...?

Он порылся в багажном отсеке позади носовой части «Трэвэл Эйр» и извлек оттуда небольшой томик, переплетенный во что-то наподобие замши.

Справочник Мессии,

гласили черные буквы.

Памятки для Продвинутой Души.

- Что ты имел в виду под «Учебником Спасителя»? На этом написано «Справочник Мессии».

- Что-то в этом роде.

Он принялся собирать вещи, раскиданные вокруг аэроплана, как будто решил, что пора двигаться с места.

Я перелистал книгу — коллекцию изречений и коротких абзацев.

Перспектива — Пользуйся Ею или Беги от Нее.

Если ты обратился к этой странице,

ты забыл, что происходящее вокруг тебя

не является реальностью.

Подумай об этом.

Помни, откуда ты пришел,

куда ты идешь и зачем ты заварил кашу,

из которой только что выбрался.

Помни, тебе предстоит умереть ужасной смертью.

Это неплохой урок, и ты получишь от него еще больше удовольствия,

если не будешь забывать кое о чем.

Тем не менее, отнесись к своей смерти серьезно.

Смех по дороге на эшафот

редко бывает понят

менее развитыми биологическими формами,

и они назовут тебя сумасшедшим.

- Ты читал это, Дон, насчет потери собственной перспективы?

- Нет.

- Здесь написано, что Мессия должен умереть ужасной смертью.

- Не должен. Зависит от обстоятельств, а также от того, насколько тебе удастся все уладить.

- Ты тоже умрешь ужасной смертью?

- Не знаю. Надо полагать, с тех пор как я бросил работу, это потеряло смысл. Тихое мирное вознесение меня вполне устроит. Я приму решение через пару недель, когда закончу то, ради чего пришел.

Я решил, что он в очередной раз дразнит меня, не зная тогда, что все это было всерьез — насчет пары недель.

Я листал книгу дальше; да, эти знания могли бы пригодиться мастеру.

Учиться

значит вновь открывать для себя то,

что ты уже знаешь.

Делать значит показывать, что ты это знаешь.

Учить значит напоминать другим,

что они знают это так же хорошо, как и ты.

Мы все ученики, созидатели, учителя.

Твое единственное

обязательство в любой жизни —

быть верным самому себе.

Быть верным кому-либо или чему-либо еще

не только невозможно,

но и является признаком

мессии-самозванца.

Самые простые вопросы — самые глубокие.

Где ты родился? Где твой дом? Куда ты идешь?

Что ты делаешь?

Думай об этом время от времени, и ты увидишь, как меняются ответы.

Ты лучший учитель того, что тебе самому необходимо узнать.

- Ты что-то притих там, Ричард, — сказал Шимода так, как будто хотел поговорить со мной.

- Ага, — сказал я и продолжал читать. Если это была книга только для мастеров, я не собирался выпускать ее из рук.

Живи так,

чтобы тебе не довелось краснеть,

если о чем-нибудь из того, что ты делаешь или говоришь,

узнает весь мир —

даже если то, что будет предано гласности,

окажется враньем.

Твои друзья

узнают тебя лучше

в первую же минуту после встречи,

чем твои знакомые

поймут тебя

за тысячу лет.

Лучший способ избежать ответственности —

сказать: «Я беру на себя ответственность».

Я заметил в книге кое-что странное. — На страницах нет номеров, Дон!

- Нет, — сказал он. — Просто открой ее, и увидишь то, в чем больше всего нуждаешься.

- Волшебная книга!

- Нет. То же самое можно делать с любой другой книгой. Даже со старой газетой, если внимательно читать ее. Ты никогда не пробовал мысленно сосредоточиться на какой-нибудь проблеме, потом открыть любую книгу, которая окажется под рукой, и посмотреть, что она тебе скажет?

- Нет.

- Ну, попробуй как-нибудь.

Я попробовал. Закрыл глаза и мысленно спросил: что произойдет со мной, если я и впредь останусь с этим странным человеком. С ним было весело, но я не мог избавиться от чувства, что вот-вот с ним произойдет что-то совсем невеселое, и мне не хотелось бы быть рядом, когда это произойдет. Думая об этом, я открыл книгу, продолжая жмуриться, затем открыл глаза и прочел.

По каждой жизни

тебя ведет существо,

живущее внутри тебя и познающее мир,

то игривое творение духа,

которое и есть твое настоящее «Я».

Не отказывайся от возможного будущего,

пока не будешь полностью уверен в том,

что тебе нечему научиться в нем.

Ты всегда волен передумать

и выбрать себе другое будущее,

или другое

прошлое.

Выбрать другое прошлое? В буквальном смысле, или образно, или... что это вообще значит?..

- Дон, у меня, кажется, мозги плавятся. Я не представляю, как можно все это выучить.

- Практика. Немного теории и море практики, — сказал он. — На это у тебя уйдет неделя с хвостиком.

- Неделя с хвостиком.

- Да. Поверь в то, что знаешь все ответы, и ты знаешь все ответы. Поверь в то, что ты мастер, и ты — мастер.

- Разве я говорил, что хочу быть мастером?

- Верно, — сказал он. — Не говорил.

Но я оставил у себя «Справочник», а Дон так и не попросил вернуть его.

5

Фермерам на Среднем Западе для работы и процветания нужна хорошая земля. Нужна она и кочевым летчикам. Они должны быть доступными для своих клиентов. Им приходится искать поля в квартале от города, поля, покрытые травой, соломой или овсом, или пшеничной стерней; никаких коров, готовых сжевать ткань с крыльев аэроплана; вдоль поля должна проходить автомобильная дорога; калитка в заборе для людей; поля, расположенные так, чтобы аэроплану нигде не пришлось слишком низко лететь над домами; достаточно ровные для того, чтобы машина не разваливалась на куски, мчась 50 миль в час по их поверхности; достаточно длинные, чтобы можно было безопасно взлетать и садиться жарким и спокойным летним деньком; а в придачу разрешение владельца поля на то, чтобы в течение дня совершать с него полеты.

Я думал об этом, пока мы летели на север сквозь субботнее утро, мессия и я, над зеленью и золотом земли, медленно проплывающими тысячью футами ниже. «Трэвэл Эйр» Дональда Шимоды шумно скользил по воздуху возле моего правого крыла, и солнечный свет отражался во все стороны от его зеркальной краски.

Красивый аэроплан, думал я, но великоват для «штурма сараев» в тяжелые времена. Он может поднять двух пассажиров за один раз, но при этом весит вдвое больше, чем Флит, который легко вписывается в крошечные поля, — а именно такие поля чаще всего можно отыскать вблизи от города. Мне хватит и пятисотфутового поля, чтобы посадить Флит, тогда как «Трэвэл Эйр» требует тысячи — тысячи трехсот. Привяжись к этому парню, думал я, и ты будешь вынужден мириться с ограничениями его аэроплана.

Разумеется, в тот самый момент, как я подумал об этом, мне на глаза попался симпатичный коровий выгон рядом с уплывающим назад городом. Это было стандартное фермерское поле размером в 1320 футов, поделенное пополам; вторая половина была продана городу для бейсбольной площадки.

Зная, что аэроплан Шимоды не сможет здесь приземлиться, я все же качнул свою летучую машинку, поставив ее на левое крыло, задрал нос, перевел двигатель на холостой ход и опустился, как сейф на футбольное поле. Мы коснулись травы сразу за левым забором, прокатились немного и встали, оставив еще запас для маневров. Мне просто захотелось слегка порисоваться, показать, на что способен Флит, если управлять им как следует.

Взрыв в клапане развернул меня для нового взлета, однако, решив было стартовать, я увидел «Трэвэл Эйр», заходящий на посадку. Хвост опущен, правое крыло задрано вверх — казалось, что некий величественный и грациозный кондор прицеливается, чтобы приземлиться на прутик от метлы.

Он двигался так медленно и опустился так низко, что моя шея покрылась гусиной кожей. Еще чуть-чуть, и я увижу катастрофу. Если ты хочешь посадить «Трэвэл Эйр», держи как минимум 60 миль в час; этот аэроплан входит в штопор на 50-ти, потеря скорости — и машина скомкана, как бумажный лист. Однако вместо этого я увидел, как бело-золотой биплан замер в воздухе. Ну, положим, не совсем замер, но он делал не более 30 миль в час, — аэроплан, который входит в штопор на пятидесяти, не забывайте! — остановился в воздухе и со вздохом опустился на три точки в траву. Он использовал половину или, может быть, три четверти того пространства, которое потребовалось мне, чтобы посадить Флит.

Я просто сидел в кабине и смотрел, пока он подруливал поближе и выключал мотор. Когда я заглушил свой двигатель, все еще немо пялясь на Шимоду, тот крикнул: «Отличное поле ты нашел! И до города отсюда недалеко, верно?»

Первые клиенты, двое мальчишек на мотоцикле «Хонда», уже поворачивали в нашу сторону, чтобы посмотреть, что происходит.

- Недалеко до города... Что ты хочешь этим сказать? — я перекрикивал мотор, который все еще тарахтел у меня в ушах.

- Ну, здесь же всего полквартала!

- Я не о том! ЧТО ЭТО БЫЛО? На «Трэвэл Эйр»! Как ты умудрился здесь приземлиться?

Он подмигнул мне. — Фокус!

- Нет, Дон... ну правда! Я же видел, как ты приземлился!

Он видел, что я потрясен и более чем напуган.

- Ричард, ты хочешь знать, как левитировать гаечные ключи и лечить все болезни, как превращать воду в вино, ходить по воде и сажать аэропланы «Трэвэл Эйр» на клочке травы размером с сотню футов? Ты хочешь знать разгадки всех этих чудес?

Я чувствовал себя так, как будто он направил на меня лазер.

- Я хочу знать, как ты здесь приземлился...

- Послушай! — крикнул он через разделяющую нас пропасть. — Этот мир! И все, что в нем есть! Иллюзии, Ричард! Каждая частичка всего этого — иллюзии! Понимаешь?

Он не подмигивал, не улыбался; казалось, что он неожиданно разозлился на меня за то, что я не знал всего этого с самого начала.

Возле хвоста его аэроплана остановился мотоцикл; похоже, ребятам очень хотелось полетать.

- Да... — это было все, что я мог сказать. — Пусть будут иллюзии.

Затем они оседлали его для полета, а на мою долю выпало быстренько отыскать владельца поля и получить разрешение на полеты с его пастбища.

Чтобы описать вам, как выглядели в этот день взлеты и посадки «Трэвэл Эйр», скажу только, что он казался фальшивым «Трэвэл Эйр». Как будто на самом деле это был «Е-2 Каб», или переодетый вертолет. Почему-то мне было гораздо легче поверить в парящие концевые ключи девять на шестнадцать, чем спокойно наблюдать, как этот аэроплан с пассажирами на борту поднимается с земли на скорости 30 миль в час. Одно дело верить в левитацию, когда ты видишь ее, и совсем другое — вообще верить в чудеса.

Я продолжал обдумывать то, что он так раздраженно сказал мне. Иллюзии. Где-то я это уже слышал... Когда я был ребенком и учился делать фокусы... Фокусники говорят то же самое! Они заботливо предупреждают: «Послушайте, то, что вы сейчас увидите, никакое не чудо, не настоящее волшебство. Это всего лишь видимость, иллюзия волшебства». Затем они вытаскивают канделябр из грецкого ореха и превращают слона в теннисную ракетку.

Меня осенило. Я вытащил из кармана «Справочник Мессии» и открыл его. На странице одиноко стояли два предложения.

Не бывает таких проблем,

в которых

не было бы подарка для тебя.

Ты ищешь проблемы,

потому что нуждаешься

в этих подарках.

Уж не знаю почему, но после чтения книги мое смятение улеглось. Я перечитывал эти слова снова и снова, пока не выучил так, что мог повторить с закрытыми глазами.

Город носил имя Троя, и его пастбище обещало принести нам не меньше удачи, чем пшеничное поле Ферриса. Но в Феррисе я был вполне спокоен, а здесь в воздухе чувствовалось какое-то напряжение, которое мне вовсе не нравилось.

Полет — приключение, которое выпадало на долю наших пассажиров лишь раз в жизни, — был для меня рутиной, омраченной странным беспокойством. Моим приключением был этот тип, с которым я летал, те невозможные вещи, которые он проделывал со своим аэропланом, и странные слова, которыми он объяснял это.

Жителей Трои чудесный полет на «Трэвэл Эйр» удивлял не более, чем удивил бы меня церковный колокол, который молчал шестьдесят лет и вдруг зазвонил в полдень... Они просто не знали, что то, что происходило, было невозможным.

«Спасибо за полет!», говорили они, и еще: «Вы только этим и зарабатываете на хлеб? Неужели вы больше нигде не работаете?», и: «Почему вы выбрали такой маленький городок, как Троя?», и: «Джерри, твоя ферма не больше коробки для ботинок!».

Во второй половине дня у нас все кипело. Толпы людей приходили ради полета, и нам был гарантирован хороший заработок. И все же какая-то частичка меня начала твердить «беги беги беги отсюда». Как-то раз я уже пренебрег этим предупреждением, о чем потом всегда сожалел.

Около трех часов дня я заглушил мотор, дважды прогулялся туда и обратно до заправки «Скелли» с двумя галлонами автомобильного бензина, и в этот момент меня вдруг осенило, что я ни разу не видел, чтобы «Трэвэл Эйр» заправлялся. Должно быть, последний раз Шимода заливал бензин в свои баки еще до Ферриса, а его машина отлетала на моих глазах уже семь часов и начала восьмой — без единой капли бензина или масла. И хотя я знал, что он хороший человек и не причинит мне вреда, я снова испугался. Даже если по-настоящему экономить, ставить дроссель на минимальные обороты и разбавлять смесь, «Трэвэл Эйр» может продержаться в полете, самое большее, 5 часов. Но не восемь часов взлетов и посадок.

Он спокойно летал, рейс за рейсом, пока я заливал «Regular» в бак центрального отсека и добавлял кварту масла в мотор. Люди выстроились в очередь, ожидая полета, и похоже было, что он не собирается их разочаровывать.

Однако я поймал Шимоду в тот момент, когда он помогал семейной паре забраться в переднюю кабину своего самолета. Я постарался говорить настолько спокойно и небрежно, насколько мог.

- Дон, как у тебя дела с горючкой? Тебе не надо бензина? — я стоял возле кончика его крыла, держа в руках пустую пятигаллоновую канистру.

Он посмотрел мне прямо в глаза и озадаченно нахмурился, как будто я спросил, не надо ли ему немного воздуха — подышать.

- Нет, — сказал он, и я почувствовал себя первоклассником-тугодумом с задней парты. — Нет, Ричард, бензин мне не нужен.

Это меня завело. Я кое-что понимаю в авиамоторах и горючем.

- Хорошо, — зло сказал я. — А как насчет урана?

Он засмеялся, и я сразу смягчился. — Нет, спасибо. Я заправлялся в прошлом году.

И в следующий миг он был уже в кабине и в воздухе, вместе со своими пассажирами, после очередного сверхъестественного замедленного взлета.

Сначала мне нестерпимо захотелось, чтобы все люди отправились по домам, потом — чтобы мы как можно быстрее смотали удочки, черт с ними, с людьми, потом — чтобы мне хватило здравого смысла убраться отсюда одному, немедленно. Все, чего я хотел в тот момент, — взлететь и отыскать большое пустое поле подальше от любого города, просто сидеть и думать и писать в своем дневнике о том, что происходит, пытаясь постичь смысл всего этого.

Я стоял рядом с Флитом, ожидая, пока Шимода приземлился снова. Я подошел к его кабине, наполненной звуками взрывов от пропеллера и большого мотора.

- С меня хватит полетов, Дон. Полечу, сяду где-нибудь подальше от городов и побездельничаю немного. С тобой было весело летать. Еще увидимся, ладно?

Он и глазом не моргнул.

- Еще один полет, и я с тобой. Все-таки парень ждал.

- Ладно.

Этот парень ждал в потрепанной инвалидной коляске, проехав на ней весь квартал до поля. Казалось, что он раздавлен и вкручен в сиденье сильнейшей гравитацией, и все же он был здесь, потому что хотел летать. Были здесь и другие люди, человек сорок или пятьдесят, некоторые сидели в машинах, некоторые торчали снаружи, любопытствуя, как Дон будет перетаскивать парня из коляски на борт аэроплана.

Он и не подумал делать это. «Хочешь летать?» Человек в коляске улыбнулся перекрученной улыбкой и кивнул куда-то вбок.

- Ну давай, пойдем!

Дон сказал это тихо, будто обращался к тому, кто долго ждал за боковой линией и чье время вступить в игру наконец пришло. Оглядываясь назад на этот миг, могу сказать, что если что-то из происходящего и казалось странным, то это была сила, с которой он говорил. Да, это было сказано небрежно, но в то же время это был приказ подняться и сесть в аэроплан, отговорки не принимались. А в следующую минуту мне почудилось, что парень был актером и закончил последнюю сцену своей роли изуродованного калеки. Происходящее казалось театральной постановкой. Огромная тяжесть свалилась с него, как и не бывало; удивляясь самому себе, парень сорвался с кресла и почти подбежал к «Трэвэл Эйр».

Я стоял неподалеку и слышал его слова. — Что вы сделали? Что вы со мной сделали?

- Ты летишь или нет? — сказал Дон. — Это стоит три доллара. Будь добр, заплати мне перед взлетом.

- Лечу! — ответил тот. Против обыкновения, Шимода не стал помогать ему забраться в переднюю кабину.

Люди в машинах выскочили из машин. По зрителям пробежал короткий шепоток, и затем наступила ошеломленная тишина. Этот парень не вставал на ноги с тех пор, как его грузовик сорвался с моста — одиннадцать лет тому назад.

Как ребенок, смастеривший крылья из простыни, он запрыгнул в кабину и скользнул на сиденье, делая слишком много движений руками, будто эти руки ему только что дали поиграть.

Прежде чем кто-либо успел раскрыть рот, Дон нажал на дроссель, и «Трэвэл Эйр» покатился, поднимаясь в небо, круто поворачивая, огибая деревья и стремительно набирая высоту.

Может ли один и тот же миг быть счастливым и леденящим кровь? Тогда я испытал множество таких мгновений. Я дивился тому, что нельзя было назвать иначе, чем чудесным исцелением стоящего того человека, и в то же время знал: когда эти двое вновь сядут на землю, произойдет что-то нехорошее. Люди превратились в тугой узел, застывший в ожидании, а тугой человеческий узел — это толпа, и одно это уже не сулит добра. Минуты тикали, взгляды сверлили крохотный биплан, так беззаботно летавший в солнечных лучах, и нечто дикое зрело, чтобы разразиться.

«Трэвэл Эйр» сделал несколько крутых ленивых восьмерок, тугую спираль, и поплыл над забором, как медленная и шумная летающая тарелка, готовясь к посадке. Будь у него хоть капелька здравого смысла, он высадил бы своего пассажира на дальнем конце поля, быстро взлетел и исчез. Прибывали новые люди; женщина на бегу толкала еще одно инвалидное кресло.

Он подкатил к толпе, развернул аэроплан пропеллером в другую сторону, заглушил мотор. Люди побежали к кабине, и в какой-то миг я подумал, что они собираются сорвать ткань с фюзеляжа, чтобы добраться до тех двоих.

Было ли это трусостью? Не знаю. Я подошел к своему аэроплану, качнул дроссель и зажигание, потянул пропеллер, чтобы завести мотор. Затем я залез в кабину, развернул Флит по ветру и поднялся в воздух. Последнее, что я видел, — Дональд Шимода, сидящий на бортике своего кокпита, и окружившая его толпа.

Я повернул на восток, затем на юго-восток, и через некоторое время приземлился для ночлега на первом же поле, где оказались деревья, чтобы давать тень, и ручей, из которого можно было пить. Оттуда было далеко до любого города.

6

До сих пор я не могу сказать, что тогда на меня нашло. Просто ощущение надвигающегося рока увело меня прочь, прочь от странного и занятного парня, каким был Дональд Шимода. Если судьба предлагает побрататься с ней, даже Мессия Собственной Персоной не в силах удержать меня на месте.

В поле было тихо, огромный и молчаливый луг был открыт небу... Единственным звуком был маленький ручеек, и чтобы услышать его, приходилось напрягать слух. Снова один. Можно привыкнуть к одиночеству, однако стоит нарушить его хотя бы на день, и тебе придется снова привыкать к нему, с самого начала.

- Ну что ж, сначала нам было весело, — сказал я вслух, обращаясь к лугу. — Было весело, и, может быть, я много чему научился у этого парня. Но толпы утомляют меня, даже если они счастливы... А если они напуганы, то готовы либо распять тебя, либо поклоняться тебе. Извините, но для меня это уже чересчур!

Произнеся это, я осекся. Эти же слова в точности мог бы сказать Шимода. Почему он остался там? У меня хватило ума сбежать, при этом я вовсе не мессия.

Иллюзии. Что он имел в виду под иллюзиями? Это было самым важным из всего, что он когда-либо говорил или делал. Он сказал «Все это иллюзии!» с такой яростью, как будто надеялся вбить мне эту мысль в голову с помощью физической силы. Да, это была проблема, и я нуждался в ее даре, но до сих пор не знал, что бы им могло быть.

Через некоторое время я развел огонь, приготовил себе подобие гуляша из объедков: кусочки соевого мяса, сухая лапша и два хот-дога трехдневной давности, которым должно было пойти на пользу кипячение. Мешок с инструментами валялся рядом с ящиком для продуктов, и, сам не знаю почему, я вытащил ключ девять на шестнадцать и полюбовался на него, потом начисто вытер и помешал им гуляш.

Я был один, некому было наблюдать за мной, и поэтому я смеха ради попытался удержать ключ в воздухе, — так, как он это делал. Если я подбрасывал ключ строго вверх и моргал в тот момент, когда он прекращал взлет и начинал падать, целых полсекунды мне казалось, что он парит. Однако затем ключ шмякался на траву или на мое колено, и эффект быстро смазывался. Но ведь этот же самый ключ... Как ему это удавалось?

Если все это иллюзии, Мистер Шимода, то что же тогда реальность? И если эта жизнь — иллюзия, то почему мы вообще живем? В конце концов я подбросил ключ еще пару раз и сдался. И, решив сдаться, неожиданно обрадовался, ни с того ни с сего ощущая себя счастливым от того, что я был там, где я был, и знал то, что знал, пусть в этом и не было ключа к разгадке всего сущего или хотя бы нескольких иллюзий.

Когда я один, временами я пою. «О, я и старая КРАСКА!..», — пел я, похлопывая Флит по крылу и испытывая искреннюю любовь к этой животине (учтите, что рядом не было никого, кто мог бы меня слышать), «Мы будем бродить по небу... Прыгать с поля на поле, пока один из нас не сдастся...» И музыку, и слова я придумываю по ходу. «И если кто и сдастся, Краска, то это буду не я... Если только ты не сломаешь ЛОНЖЕРОН... но тогда я просто подвяжу тебя ПРОВОЛОКОЙ... и мы будем лететь и лететь... МЫ БУДЕМ ЛЕТЕТЬ И ЛЕТЕТЬ...»

Если дела идут хорошо и я счастлив, эти вирши могут быть бесконечными, поскольку рифма в них не так уж важна. Я перестал думать о проблемах мессии. Я никак не мог понять, кем он был и что имел в виду, и поэтому перестал даже пытаться; по-моему, именно это и сделало меня счастливым.

Нескоро, около десяти часов, огонь угас, и моя песня вместе с ним.

- Где бы ты ни был, Дональд Шимода, — сказал я, раскатывая одеяло под крылом, — я желаю тебе счастливого полета и никаких толп. Если это то, чего ты хочешь. Нет, беру свои слова обратно. Я желаю тебе, дорогой одинокий мессия, чтобы ты нашел то, что ты хочешь найти, чем бы это ни оказалось.

«Справочник» выпал из кармана, когда я снимал рубашку, и я прочитал то место, на котором открылась книга.

Узы,

связывающие твою настоящую семью,

есть узы не крови,

а радости

и уважения к жизни другого человека.

Редко члены одной семьи

растут под одной крышей.

Я не понял, к чему относились эти слова, и поэтому напомнил себе о том, что книга никогда не должна занимать место моих собственных мыслей. Затем скользнул под одеяло и сразу же выключился, как лампочка, теплая и лишенная сновидений, под небом и несколькими тысячами звезд, которые тоже могли быть иллюзиями, но эти иллюзии были очень красивы.

Когда я снова обрел сознание, был рассвет, розовые лучи и золотые тени. Я проснулся не от света: что-то тыкалось в мою голову, очень мягко. Я решил, что это стебель соломы, нависший надо мной. Со второго раза я догадался, что это какой-то жук, раздраженно шлепнул его и чуть не сломал себе кисть. Концевой ключ девять на шестнадцать — достаточно крепкий кусок железа, чтобы бить по нему со всей силы, и я очень быстро проснулся. Ключ сорвался с крюка на элероне, на мгновение зарылся в траву, затем величественно всплыл и снова воспарил в воздухе. Пока я смотрел на него, окончательно просыпаясь, он мягко нырнул на землю и замер. К тому времени, как мне пришло в голову его подобрать, это был уже старый, знакомый и любимый девять на шестнадцать, как всегда, тяжелый и, как всегда, готовый взяться за надоедливые гайки и болты.

- Черт побери!

Я никогда не говорю «черт» или «проклятье» — детский пережиток эго. Но я был по-настоящему озадачен и не мог сказать ничего другого. Что случилось с моим ключом? Дональд Шимода был, как минимум, в шестидесяти милях от меня, скрытый за каким-то из горизонтов. Я поднял эту штуковину, исследовал ее, взвесил на ладони, чувствуя себя доисторической обезьяной, которая не может понять, как крутится колесо у нее перед глазами. Должна была быть какая-то простая причина...

В конце концов, я сдался, раздосадованный, положил ключ на мешок с инструментами и зажег огонь, чтобы испечь лепешку. Мне было некуда торопиться. При желании я мог остаться здесь на целый день.

Хлеб хорошо поднялся на сковороде, и как раз пришло время переворачивать его, когда я услышал в небе некий звук, доносящийся с запада.

Это не мог быть аэроплан Шимоды, никто не мог выследить меня по дороге к этому полю, одному из миллионов полей Среднего Запада, но я знал, что это был он, и начал насвистывать... Поглядывал на хлеб и на небо и пытался придумать что-нибудь очень спокойное, чтобы сказать ему, когда он приземлится.

Разумеется, это был «Трэвэл Эйр»; он низко пролетел над Флитом, резко поднялся вверх в пижонском крутом вираже, скользнул вниз через воздух и приземлился на скорости 60 миль в час, — скорости, подобающей «Трэвэл Эйр» при посадке. Он подкатился поближе и заглушил мотор. Я ничего не сказал. Помахал рукой, но не сказал ни слова. Я перестал свистеть.

Он вылез из кабины и подошел к огню. — Привет, Ричард.

- Ты опаздываешь, — сказал я. — Я почти спалил лепешку.

- Прости.

Я передал ему кружку дымящейся воды и жестяную тарелку с половиной лепешки и ломтиком маргарина.

- Как все прошло? — спросил я.

- Нормально, — ответил он с секундной полуулыбкой. — Сбежал, спасая свою жизнь.

- Я не был уверен, что тебе это удастся.

Некоторое время он молча жевал лепешку. — Знаешь, — сказал он в конце концов, размышляя над собственной трапезой. — Эта штука просто ужасна.

- Никто не заставляет тебя есть мою лепешку, — обиженно ответил я. — Почему все так не любят мои лепешки? НИКОМУ НЕ НРАВЯТСЯ МОИ ЛЕПЕШКИ! Почему это так, Снизошедший Мастер?

- Ну, — ухмыльнулся он, — я буду говорить как Господь Бог: ты веришь в то, что они хороши, и поэтому они кажутся тебе вкусными. Попробуй лепешку, отказавшись от глубокой веры в то, во что ты веришь, и она напомнит тебе что-то вроде... пожара... после потопа... на мельнице! Тебе так не кажется? Я полагаю, траву ты туда положил специально.

- Извини. Наверное, свалилась с рукава. Но разве тебе не кажется, что сам по себе хлеб — не считая травинки или этого подгоревшего кусочка — сама по себе лепешка... Тебе так не кажется?

- Ужасна, — сказал он, возвращая мне весь кусок практически нетронутым. — Скорее я умру с голоду. Персики еще остались?

- В ящике.

Как он нашел меня, в этом поле? Крылья размахом в двадцать восемь футов среди десяти тысяч миль фермерской прерии — не такая уж простая мишень, особенно если лететь против солнца. Но я поклялся не спрашивать. Если он захочет мне это рассказать, он расскажет сам.

- Как ты нашел меня? — спросил я. — Я мог приземлиться где угодно.

Он открыл банку с персиками и ел персики ножом — не самый легкий фокус.

- Подобное притягивает подобное, — пробормотал он, роняя ломтик персика.

- А?

- Космический закон.

- А.

Я покончил со своей лепешкой и почистил сковородку песком из ручья. Очень хорошая лепешка.

- Тебя не затруднит объяснить? Чем это я подобен твоему уважаемому существу? Или ты о том, что аэропланы чем-то схожи между собой?

- Мы, чудотворцы, должны держаться вместе, — сказал он. То, как он сказал это, делало фразу одновременно мягкой и угрожающей.

- А... Дон, что касается твоего последнего замечания... Может быть, ты мне все-таки скажешь, что ты под этим подразумеваешь: мы, чудотворцы?

- Судя по положению твоего девять на шестнадцать на мешке с инструментами, я могу предположить, что этим утром ты упражнялся в старом фокусе — в левитации концевого ключа. Скажи, что я не прав.

- Ни в чем я не упражнялся! Я проснулся... Эта штука разбудила меня, сама!

- А. Сама. — Он издевался надо мной.

- ДА, САМА!

- Твое понимание чудотворчества, Ричард, настолько же глубоко, насколько и твое понимание хлебопечения.

Я не ответил на это, просто опустился на скатку с постелью и затих. Если ему было что сказать, он скажет об этом тогда, когда придет время.

- Некоторые из нас начинают постигать эти вещи подсознательно. Наш бодрствующий ум этого не приемлет, поэтому все чудеса мы совершаем во сне. — Он смотрел на небо и на первые облачка этого дня. — Имей терпение, Ричард. Мы все находимся на пути познания нового. Все придет к тебе очень скоро, и прежде чем узнаешь об этом сам, ты уже станешь старым мудрым духовным маэстро.

- Что значит «прежде чем я об этом узнаю»? Я не хочу об этом знать! Я ничего не хочу знать!

- Ты ничего не хочешь знать.

- Ну, я хочу знать, почему мир существует, и что он такое и почему я живу в нем и где я окажусь после него... Это я хочу узнать. И как летать без помощи аэроплана, если захотеть.

- Извини.

- Извини за что?

- Не выйдет. Если ты узнаешь о том, что такое этот мир и как он работает, ты автоматически начнешь совершать чудеса, то есть то, что можно будет назвать чудесами. Хотя, разумеется, на свете нет ничего волшебного. Узнай то, что знают маги, — и это перестанет быть магией. — Он больше не смотрел на небо. — Ты такой же, как все. Ты все это уже знаешь, просто еще не осознал, что знаешь.

- Что-то не припомню, — сказал я. — Я что-то не припомню, чтобы ты спрашивал меня, хочу ли я узнать все то — что бы это ни было, — что наградило тебя толпами и несчастьями на всю жизнь. Наверное, память дырявая. — Сказав это, я уже знал, что он ответит мне: «Вспомнишь позже», и что он будет прав.

Он растянулся на траве, вместо подушки подложив под голову мешок с остатками муки.

- Слушай, не волнуйся ты так из-за толпы. Они не тронут тебя, пока ты сам этого не захочешь. Ты же волшебник, помни: ФУФ! — и ты невидимка, и можешь выйти в любую дверь.

- Толпа добралась до тебя в Трое?

- Разве я говорил, что не хочу этого? Я допустил, чтобы это случилось. Мне понравилось. Мы все немного актеришки, иначе просто не стать мастером...

- Но разве ты не бросил это дело? Я же читал...

- Дело шло к тому, что я становился Одним-Единственным-Мессией-На-Полную-Ставку, а от такой работы я могу отказаться не раздумывая. Но как ты думаешь, могу ли я разучиться тому, на познание чего потратил не одну жизнь?

Я закрыл глаза и хрустнул соломинкой. — Слушай, Дональд, что ты пытаешься мне втолковать? Может, лучше просто взять и объяснить, что происходит?

Некоторое время было тихо, потом он заговорил. — Может быть, ты должен объяснить мне? Расскажи мне то, что я пытаюсь сказать, а я поправлю, если ты ошибешься.

Я подумал об этом с минутку и решил его удивить. — Ладно, я расскажу тебе.

После этого я сделал паузу, чтобы увидеть, как долго он может вытерпеть, если я буду говорить не слишком быстро. Солнце стояло уже достаточно высоко, чтобы греть, и где-то далеко, в скрытом от глаз поле, фермер работал на дизельном тракторе, воскресным днем окучивая кукурузу.

- Окей, я расскажу тебе. Во-первых, когда я впервые увидел тебя на поле в Феррисе, это не было случайностью, верно?

Он был тих, как растущая трава.

- Во-вторых, мы с тобой заключили что-то вроде мистического соглашения, о котором я, по-видимому, забыл, а ты нет.

Только тихий ветер и разносимый им во все стороны отдаленный звук трактора.

Какая-то часть меня слушала то, что я говорил, и верила этому. Я выдумывал правдивую историю.

- Я хочу сказать, что мы встретились три или четыре тысячи лет тому назад, плюс минус день. Мы одинаково любим приключения, по всей видимости, ненавидим одних и тех же разрушителей, и учимся примерно с одинаковыми удовольствием и быстротой. Твоя память лучше моей. Наша новая встреча — вот что ты имел в виду, говоря «Подобное притягивает подобное».

Я сорвал новый стебель. — Ну, как мои успехи?

- Сначала я думал, что ты начнешь очень издалека, — сказал он. — Ты действительно начал издалека, но мне кажется, что в этот раз у тебя есть слабый, ничтожный шанс справиться с задачей. Продолжай.

- Кстати, я могу и не продолжать, потому что ты уже знаешь все, что знают другие люди. Но если я этого не скажу, то ты не будешь знать, что, как мне кажется, я знаю, а без этого я не научусь ничему из того, чему я хочу научиться. — Я оставил в покое соломинку. — Что тебе до всего этого, Дон? Почему ты связываешься с людьми вроде меня? Такому продвинутому человеку, как ты, магическая сила достается как побочный продукт. Тебе не нужен я, тебе ничего не нужно в этом мире.

Я повернул голову и посмотрел на него. Его глаза были закрыты. — Вроде горючки для «Трэвэл Эйр»? — сказал он.

- Точно, — сказал я. — Поэтому все, что осталось в этом мире, — скука. Никаких приключений, ибо ты знаешь, что ничто на земле не причинит тебе вреда. Твоей единственной проблемой является то, что у тебя нет проблем!

Вот это сказанул, подумал я.

- Ты упустил одну вещь, — ответил он. — Расскажи мне, почему я бросил свою работу... Ты знаешь, почему я бросил работу Мессии?

- Ты говорил, из-за толпы. Все хотели, чтобы ты творил чудеса за них.

- Да. Не первое, второе. Толпофобия — твой крест, не мой. Меня утомляют не толпы, а определенный тип толпы, который плевать хотел на то, что я хочу сказать. Ты можешь пройти от Нью-Йорка до Лондона по океану, можешь делать золотые монеты из ничего, а им все равно будет плевать, понимаешь?

Говоря это, он казался самым одиноким человеком, которого я когда-либо видел среди живых. Он не нуждался в еде, или крове, или деньгах, или славе. Он умирал от желания сказать то, что он знал, и никто не давал себе труда послушать его.

Я нахмурил брови, чтобы не заплакать. — Ну, ты сам на это напрашивался. Если твое счастье зависит от того, что делает кто-нибудь другой, то у тебя есть минимум одна проблема.

Он резко поднял голову и его глаза сверкнули, как будто я ударил его гаечным ключом. Я сразу же понял, что с моей стороны было бы не слишком разумно заставлять этого парня злиться на меня. Человек, в которого попадает молния, поджаривается быстро.

Затем он улыбнулся своей полусекундной улыбкой. — Знаешь что, Ричард? — сказал он медленно. — Ты... прав!

Он снова затих, вероятно, впав в транс от того, что я сказал. Не замечая этого, я продолжал рассказывать ему, час за часом, о том, как мы встретились и сколько всего нам предстояло узнать; идеи сверкали в моей голове как утренние кометы и дневные метеоры. Он лежал в траве очень тихо, недвижно, не говоря ни слова. После полудня я завершил свою версию устройства вселенной и населявших ее вещей.

- ...и мне кажется, что я только начал, Дон, так много еще осталось несказанным. Откуда я все это знаю? Почему так случилось?

Он не ответил.

- Если ты ждешь, что я сам отвечу на собственный вопрос, признаюсь тебе, что не знаю. Почему я могу говорить обо всем этом сейчас, хотя никогда прежде даже не пытался? Что со мной произошло?

Нет ответа.

- Дон? Ты уже можешь что-нибудь сказать, пожалуйста.

Он не сказал ни слова. Я развернул перед ним панораму жизни, а мой мессия, будто услышав все, в чем нуждался, в одном случайном слове о его счастье, крепко спал.

7

Утро среды, шесть часов, я еще сплю, и вдруг ХУММ! Невероятный шум, неожиданный и неистовый, симфония взрыва; слитный тысячеголосый хорал, латынь, скрипки, тимпаны и трубы, от звука которых могло бы треснуть стекло. Земля содрогалась, Флит раскачивался на колесах, и я вылетел из-под крыла, как кот под напряжением 400 вольт, с шерстью, торчащей во все стороны восклицательными знаками.

На небе сиял холодный огонь восхода, ожившие в безумных красках облака, но вся картина тускнела в динамитном крещендо.

- ПРЕКРАТИ! ПРЕКРАТИ! ВЫКЛЮЧИ МУЗЫКУ, ВЫКЛЮЧИ ЕЕ!

Шимода кричал так громко и так яростно, что я мог слышать его сквозь шум, и звук сразу же умолк, только эхо покатилось вдаль, вдаль и вдаль... Осталось только нежная и праведная песня, тихая, как бриз, Бетховен во сне.

Его это не впечатлило. — ПОСЛУШАЙ, Я СКАЗАЛ, ВЫКЛЮЧИ ЕЕ.

Музыка прекратилась.

- Уф, — сказал он.

Я просто смотрел на него.

- Для всего есть время и место, верно? — сказал он.

- Ну да, время и место, да...

- Немного небесной музыки — ради бога, на частной территории твоего ума или, может быть, по особым случаям, но начинать с нее утро, да еще на такой громкости? Что ты делаешь?

- Что я делаю? Дон, я крепко спал... что значит «что я делаю»?

Он покачал головой, беспомощно пожал плечами, фыркнул и направился к своему спальному мешку под крылом.

«Справочник» лежал переплетом вверх там, где упал — в траве. Я бережно перевернул его и прочел.

Отстаивай свои ограничения,

и можешь быть уверен —

они будут твоими.

Я многого еще не понимал в мессиях.

8

Мы закончили день в Хэммонде, штат Висконсин, прокатив нескольких понедельничных пассажиров. Затем прогулялись до города, чтобы пообедать, и шли обратно.

- Дон, я могу согласиться с тем, что эта жизнь может быть интересной или скучной или любой другой, какой мы пожелаем ее сделать. Но даже в свои лучшие времена я никак не мог понять, почему мы оказались именно здесь.

Мы миновали магазин скобяных товаров (закрыто) и кинотеатр (открыто: «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид»), и вместо ответа на мой вопрос он остановился на тротуаре, развернулся назад.

- У тебя ведь есть деньги?

- Целая куча. А что?

- Пойдем, посмотрим кино, — сказал он. — Идет?

- Не знаю, Дон. Ты иди, если хочешь. Я вернусь к аэропланам. Не люблю оставлять их надолго.

Что может быть такого важного в кинофильме?

- С ними все в порядке. Пойдем, посмотрим.

- Сеанс уже начался.

- Значит, мы опоздаем.

Он уже покупал себе билет. Я последовал за ним в темноту, и мы уселись рядом с задней стенкой зала. Вокруг нас в полумраке было, должно быть, около пятидесяти человек.

Вскоре я забыл, почему мы сюда пришли, и увлекся сюжетом — как бы то ни было, я всегда считал этот фильм классикой; пожалуй, это был третий раз, когда я смотрел «Сандэнс». Время в кинозале закручивалось спиралью и растягивалось так, как это бывает в хорошем фильме. Сначала я следил за техническими деталями — как сделаны отдельные сцены и связки между ними, почему эта сцена показана сейчас, а не позже. Я старался смотреть фильм с этой точки зрения, но втянулся в сюжет и забылся.

На том месте, где Бутч и Сандэнс оказываются в окружении целой Боливийской армии, уже почти в финале, Шимода коснулся моего плеча. Я наклонился к нему, продолжая смотреть на экран и искренне желая, чтобы он приберег все, что хочет сказать, до окончания фильма.

- Ричард?

- Да.

- Почему мы здесь?

- Это хорошее кино, Дон. Шш. — Бутч и Сандэнс, в крови с ног до головы, говорили о том, почему им стоит поехать в Австралию.

- Что в нем хорошего? — спросил он.

- Оно веселое. Тише. Я потом тебе объясню.

- Оторвись от него. Очнись. Это все иллюзии.

Мне это надоело. — Дональд, еще несколько минут, и мы сможем поговорить обо всем, о чем тебе захочется. Дай только досмотреть кино, ладно?

Его шепот был напряженным и драматическим. — Ричард, почему мы здесь?

- Послушай, я оказался здесь потому, что ты предложил мне пойти сюда! — я отвернулся и попытался досмотреть конец.

- Ты же мог не ходить, ты мог сказать: спасибо, не надо!

- МНЕ НРАВИТСЯ ЭТОТ ФИЛЬМ... — Мужчина перед нами обернулся на секунду, чтобы взглянуть на меня. — Мне нравится этот фильм, Дон; что, я делаю что-то не так?

- Ничего, ничего, — сказал он, и больше не произнес ни слова, пока заканчивалось кино, и пока мы шли мимо стоянки подержанных тракторов и дальше, в темноту, в сторону поля и аэропланов. Собирался дождь.

Я думал о его странном поведении в кинотеатре.

- У всего, что ты делаешь, есть причины, Дон.

- Иногда.

- Почему этот фильм? Почему ты ни с того ни с сего захотел посмотреть «Сандэнс»?

- Ты задал вопрос.

- Да. У тебя есть ответ?

- Это мой ответ. Мы пошли в кино, потому что ты задал вопрос. Фильм был ответом на твой вопрос.

Он смеялся надо мной, я знал это.

- Какой вопрос?

Долгая болезненная тишина. — Твой вопрос, Ричард, заключался в том, что даже в свои лучшие времена ты никак не мог понять, почему мы здесь.

Я вспомнил. — И фильм был мне ответом.

- Да.

- А.

- Ты не понимаешь, — сказал он.

- Нет.

- Это хороший фильм, — сказал он. — но даже лучший фильм в мире остается иллюзией, не так ли? Эти картинки даже не двигаются, они только делают вид, что двигаются. Меняется только свет, который будто бы движется по плоскому экрану, установленному в темноте?

- Ну да. — Я начинал понимать.

- Другие люди — кто угодно и где угодно, — те, кто отправляется смотреть любой фильм, почему они оказываются там, если это всего лишь иллюзия?

- Ну, ради развлечения, — сказал я.

- Забава. Верно. Раз.

- Фильм может быть поучительным.

- Хорошо. Он всегда поучителен. Обучение. Два.

- Фантазия, бегство от реальности.

- Это тоже развлечение. Раз.

- Технические причины. Посмотреть, как сделан фильм.

- Обучение. Два.

- Бегство от скуки...

- Бегство. Уже было.

- Социальная причина. Побыть с друзьями, — сказал я.

- Повод пойти, но не повод смотреть фильм. Так или иначе, развлечение. Раз.

Что бы я ни предлагал, соответствовало двум его пальцам: люди смотрят фильмы для развлечения или для того, чтобы научиться чему-то, или по обеим причинам.

- И любой фильм подобен нашей жизни, Дон, ведь так?

- Да.

- Тогда с чего бы кому-то выбирать себе плохую жизнь, фильм ужасов?

- Люди ходят на фильмы ужасов не только для развлечения, они знают, что это будет фильм ужасов, когда входят в зал, — ответил он.

- Но почему?..

- Ты любишь фильмы ужасов?

- Нет.

- Ты их смотришь хотя бы иногда?

- Нет.

- Однако некоторые люди тратят множество денег и времени на то, чтобы смотреть ужасы, или проблемы «мыльных опер», которые кажутся другим людям скучными и занудными?..

Он оставил этот вопрос мне, чтобы я ответил сам.

- Да.

- Ты не обязан смотреть их фильмы, и они не обязаны смотреть твои. Это называется «свободой».

- Но почему кому-то хочется испытывать ужас? Или скучать?

- Потому что они думают, что заслужили это — тем, что испугали кого-то еще, или им нравится возбуждение ужаса, или они думают, что все фильмы должны быть скучными. Можешь ты поверить, что множество людей, в силу причин, которые кажутся им самим очень разумными, наслаждаются верой в то, что они беспомощны в собственных фильмах? Нет, не можешь.

- Нет, не могу, — сказал я.

- До тех пор, пока ты этого не поймешь, ты будешь удивляться тому, что некоторые люди чувствуют себя несчастными. Они несчастны потому, что они выбрали для себя быть несчастными, и это так, Ричард!

- Хм.

- Мы — существа, рожденные, чтобы играть и развлекаться, эдакие выдры вселенной. Мы не можем умереть, мы не можем причинить себе вреда, как не могут причинить себе вреда иллюзии на экране. Но мы можем верить в собственное страдание и агонизировать в любых подробностях, в каких только захотим. Мы можем поверить в то, что мы жертвы, убитые и убивающие, сотрясаемые удачами и неудачами.

- А много этих жизней? — спросил я.

- Сколько фильмов ты видел?

- О!

- Фильмы о жизни на этой планете, о жизни на других планетах; все, что обладает пространством и временем, есть фильм и есть иллюзия, — сказал он. — Но на какое-то время мы можем научиться огромному количеству вещей и получить массу удовольствия от наших иллюзий, не так ли?

- Как далеко заходит эта штука с кино, Дон?

- Как далеко ты хочешь, чтобы она зашла? Сегодня ты смотрел этот фильм в какой-то мере потому, что я хотел, чтобы ты его посмотрел. Многие выбирают жизни потому, что им нравится делать что-то вместе. Актеры в сегодняшнем фильме играли и в других фильмах — до или после, зависит от того, какой фильм ты посмотрел первым, но ты можешь смотреть их одновременно на разных экранах. Мы покупаем билеты на эти фильмы, платя за вход тем, что соглашаемся верить в реальность пространства и реальность времени... Ни то, ни другое не является правдой, однако никто из тех, кто не хочет платить эту цену, не может появиться на этой планете, равно как и в любой другой пространственно-временной системе.

- Существуют ли люди, у которых нет ни одной жизни в пространстве-времени?

- Существуют ли люди, которые никогда не ходят в кино?

- Понятно. Они учатся другими способами?

- Точно, — сказал он, радуясь за меня. — Пространство-время — довольно-таки примитивная школа. Но множество людей держатся за свои иллюзии, даже если они скучны, и не хотят, чтобы свет в зале зажегся раньше времени.

- Кто пишет сценарии этих фильмов, Дон?

- Даже странно, как много мы знаем, если только зададим вопрос самим себе, а не кому-нибудь еще. Кто пишет сценарии этих фильмов, Ричард?

- Мы, — сказал я.

- Кто играет в них?

- Мы.

- Кто оператор, киномеханик, директор кинотеатра, билетер, распространитель билетов, и кто следит за тем, как это все происходит? Кто волен выйти из зала посреди фильма или в любой другой момент, или изменить сюжет, кто волен смотреть один и тот же фильм снова и снова?

- Попробую угадать, — сказал я. — Любой, кто этого захочет?

- Тебе достаточно этой свободы? — сказал он.

- И поэтому фильмы так популярны? Потому что мы инстинктивно понимаем, что они — параллель наших собственных жизней?

- Может быть, да... может быть, нет. Не так уж и важно, верно? Что есть кинопроектор?

- Разум, — ответил я. — Нет. Воображение. Это наше воображение, что бы ты ни говорил.

- Что такое пленка? — спросил он.

- Сдаюсь.

- Все, к чему мы соглашаемся приложить свое воображение?

- Может быть, и так, Дон.

- Ты можешь держать рулон пленки в руках, — сказал он, — и она будет совершенной и законченной — начало, середина, конец будут в ней одновременно, в одни и те же миллионные доли секунды. Пленка существует помимо времени, которое записано на ней, и если ты знаешь, что такое фильм, ты, в общем и целом, знаешь, что должно случиться, еще до того, как войдешь в кинотеатр: будут битвы и волнение, победители и проигравшие, романтика и бедствия; ты знаешь, что все это будет. Но для того чтобы попасть на крючок и увлечься всем этим, чтобы получить наивысшее удовольствие, ты должен вставить пленку в проектор и пропустить ее через линзу, минута за минутой. Любая иллюзия требует пространства и времени на то, чтобы ее испытать. Поэтому ты платишь свои десять центов и получаешь билет, усаживаешься и забываешь о том, что происходит за стенами зала, и кино для тебя начинается.

- И никто на самом деле не страдает? Вся эта кровь — лишь томатный сок?

- Нет, это действительно кровь, — сказал он. — Но мог бы быть и томатный сок, судя по силе воздействия, которое он оказывает на нашу истинную жизнь...

- А реальность?

- Реальность божественно равнодушна, Ричард. Матери нет дела до того, какую роль играет ее дитя в своих играх; сегодня он подлец, завтра — герой. Сущее знать не знает о наших иллюзиях и играх. Оно знает только Самое себя, и нас в его подобии, совершенных и законченных.

- Я не уверен в том, что хочу быть совершенным и законченным. Помяни скуку, и...

- Посмотри на небо, — сказал он, и перемена темы была настолько стремительной, что я посмотрел на небо. Там, очень высоко, висело небольшое перистое облачко, края которого серебрились от первых лунных лучей.

- Красиво, — сказал я.

- Совершенно ли это небо?

- Ну, небо всегда совершенно, Дон.

- Значит, ты говоришь, что, даже при том что оно меняется каждую секунду, небо всегда совершенно?

- Ай да я! Да!

- И любое море — всегда совершенное море, и оно тоже постоянно меняется, — сказал он. — Если бы совершенство означало застой, то небеса должны бы были быть болотом! Не думаю, чтобы Сущее было чем-то навроде болотной кочки!

- Вроде болотной кочки, — рассеянно поправил я. — Совершенное, и постоянно меняющееся. Да. Я с этим согласен.

- Ты согласился с этим давным-давно, если тебе так важно знать точное время.

Я развернулся к нему на ходу. — Дон, а тебе не надоедает оставаться в одном и том же измерении?

- О. А я остаюсь в одном и том же измерении? — сказал он. — А ты?

- Почему все, что я говорю, неправильно?

- Все ли, что ты говоришь, неправильно? — сказал он.

- Кажется, я занят не своим делом.

- Думаешь, стоит заняться недвижимостью? — сказал он.

- Недвижимостью или страхованием.

- У недвижимости есть будущее, если оно тебе, конечно, нужно.

- Ладно. Прости, — сказал я. — Не нужно мне никакого будущего. И прошлого тоже. Я всего лишь хочу стать старым добрым Мастером Мира Иллюзий. Может быть, на следующей недельке?

- Ну, Ричард, я надеюсь, гораздо быстрее!

Я внимательно посмотрел на него, но он не улыбался.

9

Дни сливались один с другим. Мы летали так же, как и прежде, но я перестал исчислять лето названиями городов или количеством заработанных нами денег. Я начал исчислять лето тем новым, что я узнавал, беседами, которые мы вели, окончив полеты, и чудесами, которые происходили на каждом шагу, пока я не понял наконец, что это вовсе не чудеса.

Вообрази вселенную, прекрасную, справедливую, совершенную,

однажды сказала мне книга,

И будь уверен в том, что Сущее придумало ее чуточку лучше, чем ты.

10

Денек выдался тихий — лишь несколько случайных пассажиров. В паузах между ними я тренировался испарять облака.

Я был когда-то летным инструктором, и знаю, что ученикам свойственно превращать простые вещи в сложные. Зная это, я все же снова был студентом, яростно хмурил брови на свои кучевые мишени и нуждался не столько в практике, сколько в самой науке. Шимода делал вид, что спит, растянувшись под крылом Флита. Я легонько попинал его руку, и он открыл глаза.

- Я не могу этого сделать, — сказал я.

- Можешь-можешь, — ответил он и снова закрыл глаза.

- Дон, я пробовал! Как только мне начинает казаться, что что-то происходит, облако дает мне сдачи и распухает еще больше.

Он вздохнул и сел. — Выбери для меня облако. Желательно, попроще.

Я выбрал самое большое и зловещее облако на всем небе — клубы адского дыма высотой в три тысячи футов.

- Вон то, над силосной башней, видишь, — сказал я. — Наливается черным.

Он посмотрел на меня молча. — Почему ты меня ненавидишь?

- Я прошу тебя сделать это потому, что ты мне нравишься, Дон, — я улыбнулся. — Тебе нужен вызов. Если хочешь, я выберу что-нибудь поменьше...

Он снова вздохнул и отвернулся к небу. — Попробую. Так которое?

Я взглянул вверх, и эта туча, монстр вместе с миллионами тонн дождя, исчезла; на ее месте остался только неуклюжий просвет голубого неба.

- Ик, — тихонько сказал я.

- Труд, стоящий того... — процитировал он. — О нет, как бы мне ни хотелось принять похвалу, которую ты возносишь, я должен сказать тебе честно и откровенно: это просто.

Он ткнул пальцем в облачный клочок над головой. — Твоя очередь. Внимание, марш.

Я посмотрел на эту фиговинку, и облачко посмотрело на меня в ответ. Я представил себе, что оно исчезло, представил пустоту на его месте, обрушил на него образы тепловых лучей, просил его появиться где-нибудь еще, — и медленно-медленно, минута, пять, семь... оно все-таки исчезло. Другие облака стали больше, мое пропало.

- Не очень-то ты расторопен, — сказал он.

- Но ведь это было в первый раз! Я же только начинаю! Я совершил невозможное... то есть невероятное, и это все, что ты можешь сказать? Что я не слишком расторопен? Это гениально, и ты знаешь это!

- Удивительно. Ты был к нему так привязан, и все же оно исчезло для тебя.

- Привязан?! Я лупцевал это облако чем только мог! Огненные шары, лазерные лучи, пылесос размером с городской квартал...

- Негативные привязанности, Ричард. Если ты действительно хочешь избавиться от облака в твоей жизни, не раздувай его больше, чем оно есть. Просто расслабься и убери его из своих мыслей. Только и всего.

Облако не знает,

почему оно движется именно в этом направлении

и именно с такой скоростью...

сказала на это книга.

Оно чувствует импульс: следует идти туда-то.

Однако небо знает причины и узоры,

скрытые за облаками,

и ты тоже узнаешь все это,

если поднимешься достаточно высоко,

чтобы заглянуть

за горизонт.

11

Мечта дается тебе

лишь вместе с силами

превратить ее в реальность.

Не исключено, однако,

что для этого придется

потрудиться.

Мы приземлились на огромном пастбище, рядом с конским прудом размером в три акра, вдали от городов, где-то на линии, разделяющей Иллинойс и Индиану. Никаких пассажиров; выходной, подумал я.

- Послушай, — сказал он. — Не слушай. Стой там тихонько и смотри. То, что ты увидишь, не чудо. Почитай учебник физики для младших классов: даже ребенок может ходить по воде.

Сказав это, он повернулся и, будто вовсе не замечая воды, отошел на несколько ярдов от берега — по поверхности пруда. Со стороны это выглядело так, словно пруд был летним миражом в жару, лежащим на поверхности каменного озера.

Он уверенно стоял на поверхности, и вокруг его летных ботинок не было ни волн, ни даже малейшей ряби.

- Ну же, — сказал он. — Давай, вперед.

Я видел все своими собственными глазами. Очевидно, это было возможно, ибо он все еще стоял на воде, поэтому я присоединился к нему. Это смахивало на прогулку по прозрачному голубому линолеуму, и я рассмеялся.

- Дональд, что ты со мной делаешь?

- Я всего лишь показываю тебе то, чему учится каждый, раньше или позже, — сказал он. — А ты подвернулся мне под руку.

- Но я...

- Слушай. Вода может быть твердой, — он топнул ногой, рождая звук соприкосновения кожи и камня, — или не быть.

Он снова топнул, и нас обоих окатило брызгами.

- Понял? Попробуй сам.

Как легко мы привыкаем к чудесам! Меньше чем за минуту я свыкся с мыслью, что хождение по воде возможно, естественно и... ладно, что дальше?

- Но если вода стала твердой, как теперь ее пить?

- Так же, как и ходить по ней, Ричард. Она не твердая и не жидкая. Это мы с тобой решаем, какой ей быть для нас. Если ты хочешь, чтобы вода была жидкой, думай о том, что она жидкая, веди себя так, как будто она жидкая, пей ее. Если ты хочешь, чтобы она была воздухом, веди себя так, будто это воздух, дыши ею. Попробуй.

Может быть, тут что-то связано с присутствием продвинутой души, думал я. Может быть, подобным вещам дозволено происходить в определенном радиусе, скажем, пятьдесят футов вокруг него...

Я опустился на колени и окунул руку в пруд. Жидкость. Затем я лег лицом в голубизну и доверчиво вдохнул. Было похоже на теплый жидкий кислород, ни кашля, ни удушья. Я сел и вопросительно посмотрел на него, рассчитывая на то, что он знает, о чем я думаю.

- Говори, — сказал он.

- Почему я должен говорить?

- То, что ты хочешь сказать, точнее будет выразить словами. Говори.

- Если мы можем ходить по воде, дышать ею, пить ее, почему мы не можем делать то же самое с землей?

- Да. Молодец. Сейчас увидишь...

Он подошел к берегу так легко, будто ступал по нарисованному озеру. Но когда его ноги коснулись земли, песка и травы на кромке, он начал тонуть, и через несколько медленных шагов по самые плечи погрузился в землю и траву. Казалось, что пруд неожиданно стал островом, а земля вокруг него превратилась в море. С секунду он поплавал в пастбище, расплескивая вокруг себя темные капли суглинка, затем всплыл на его поверхность, поднялся и пошел. Каким чудом вдруг оказалось видеть человека, идущего по земле!

Я стоял на поверхности пруда и аплодировал его выступлению. Он поклонился и поаплодировал моему.

Я подошел к краю пруда, представил себе землю жидкой и коснулся ее носком ноги. Рябь разбежалась кругами по траве. Глубока ли земля? Я спросил об этом почти вслух. Земля будет такой глубокой, какой я себе ее представлю. Два фута глубины, подумал я, она будет глубиной в два фута, и я перейду ее вброд.

Я доверчиво ступил на берег и утонул с головой — мгновенное затемнение. Под землей было черно, страшно, и я рванул к поверхности, удерживая дыхание, молотя руками в поисках твердой воды, берега пруда, за который я мог бы уцепиться.

Он сидел на траве и смеялся.

- Ты знаешь о том, что ты замечательный ученик?

- Никакой я не ученик! Вытащи меня отсюда!

- Сам себя вытаскивай.

Я перестал бороться. Я вижу, что земля тверда, и я могу выбраться наружу. Я вижу, что она тверда... И я выкарабкался наружу, покрытый хрустящей коркой черной грязи.

- Елки, ну и грязное же это дельце!

На его собственных джинсах и голубой рубашке не было ни пятнышка, ни пылинки.

- Аааа! — Я вытряхнул грязь из волос, выбил ее из ушей, затем положил бумажник на траву, подошел к жидкой воде и отчистил себя традиционным мокрым путем.

- Я знаю, что то же самое можно сделать иначе.

- Да, это можно сделать быстрее.

- Не надо, не говори. Посиди там, посмейся и дай мне разобраться во всем самому.

- Хорошо.

В конце концов мне пришлось прохлюпать назад к Флиту и сменить одежду, развесив мокрое барахло сушиться на тросах.

- Ричард, не забывай о том, что ты сегодня сделал. Мы легко забываем времена нашего знания, думая, что это были сны или старинные чудеса. Нет ничего хорошего в чудесах, нет ничего красивого во снах.

- Ты говоришь, что мир — это сон, а он бывает красив. Закат. Облака. Небо.

- Нет. Сном является только образ. Красота — реальна. Чувствуешь разницу?

Я кивнул, почти понимая. Позднее я украдкой заглянул в книгу.

Мир — это тетрадь,

на страницах которой ты решаешь свои задачки.

Он не является реальностью,

несмотря на то, что при желании ты можешь выразить в нем реальность.

Ты волен также

написать на нем ерунду,

или ложь,

или порвать страницы.

12

Первородный грех — ограничивать Сущее. Не смей.

Стоял легкий теплый день между проливными дождями, и мы возвращались из города по мокрым тротуарам.

- Ты ведь можешь ходить сквозь стены, верно, Дон?

- Нет.

- Когда ты отрицаешь то, что, насколько я знаю, является истиной, значит ли это, что тебе не нравится, как я задал вопрос?

- А мы, оказывается, наблюдательны, — сказал он.

- Проблема в ходить или в стенах?

- Да, и еще хуже того. Твой вопрос предполагает, что я существую в одном ограниченном пространстве-времени и перемещаюсь в другое пространство-время. Сегодня я не расположен соглашаться с твоими инсинуациями на мой счет.

Я насупился. Он знал, о чем я спрашиваю. Почему он не хотел прямо ответить на мой вопрос и позволить мне двигаться дальше к пониманию того, как он делает подобные вещи?

- Это мой скромный вклад в то, чтобы помочь тебе быть точным в своих мыслях, — мягко сказал он.

- Хорошо. Ты можешь создать видимость того, что ты можешь ходить сквозь стены, если захочешь. Так лучше?

- Да. Лучше. Но если ты хочешь быть точным...

- Не надо. Я знаю, как сказать то, что я имею в виду. Вот мой вопрос. Как тебе удается переместить иллюзию ограниченного чувства идентичности, в данном пространственно-временном континууме выраженную понятием «твое тело», через иллюзию материального ограничения, которая носит название «стена»?

- Неплохо! — сказал он. — Если правильно задать вопрос, он отвечает сам на себя, верно?

- Нет, этот вопрос не ответил сам на себя. Как тебе удается ходить сквозь стены?

- РИЧАРД! Ты был почти у цели, а теперь все пропало! Я не умею ходить сквозь стены. Когда ты говоришь это, ты допускаешь такие вещи, которых я не допускаю вовсе, а если я не допускаю их, ответом будет «Я не умею этого делать».

- Но ведь так трудно выразить все в точности, Дон! Разве ты не понимаешь, что я имею в виду?

- Так значит, только потому, что нечто является для тебя трудным, ты отказываешься от попытки сделать это? Начать ходить тоже трудно, однако ты натренировался и теперь делаешь вид, что это легко.

Я вздохнул.

- Да. Хорошо. Забудь об этом вопросе.

- Я-то забуду. Мой вопрос — сможешь ли ты?

Он смотрел на меня так, как будто ему было плевать на весь мир.

- То есть ты говоришь, что тело есть иллюзия, и стена — иллюзия, но идентификация – реальна, и иллюзии не могут причинить ей вреда?

- Я этого не говорю. Это ты говоришь.

- Но это правда.

- Естественно, — сказал он.

- Как ты это делаешь?

- Ричард, никто ничего не делает. Ты видишь, что это уже совершено, и все.

- Господи, как просто это звучит.

- Так же, как ходить. Просто удивительно, что когда-то это давалось тебе с трудом.

- Дон, мне не трудно ходить сквозь стены — это просто невозможно.

- Ты думаешь, что если ты будешь повторять невозможно раз за разом тысячу раз, то трудные вещи неожиданно станут для тебя легче?

- Извини. Это возможно, и я сделаю это — в свое время.

- Вы только посмотрите на него! Он ходит по воде, но готов сдаться, потому что не ходит сквозь стены.

- Но тогда было просто, а это...

- Отстаивай свои ограничения, и они останутся с тобой, — пропел он. — Разве это не ты неделю назад купался в земле?

- Я.

- А что есть стена, если не вертикальная земля? Какая тебе разница, в каком направлении проходит иллюзия? Горизонтальные иллюзии можно покорить, а вертикальные — нет?

- Мне кажется, тебе удалось до меня достучаться, Дон.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

- Если мне удалось до тебя достучаться, значит, пора ненадолго оставить тебя одного.

Последней городской постройкой был склад фуража и зерна, большое здание из оранжевого кирпича. Это выглядело так, будто Шимода решил пройти к аэропланам другой дорогой, кратчайшим путем по неведомой аллее, и эта аллея вела сквозь кирпичную стену. Он резко повернул направо, в стену, и исчез. Сейчас мне кажется, что, поверни я тотчас же вслед за ним, мне бы тоже удалось проскочить. Но я всего лишь стоял на тротуаре и смотрел на то место, где он только что был. Когда я вытянул руку и коснулся кирпича, это был твердый кирпич.

- В другой раз, Дональд, — сказал я. — В другой раз...

Весь долгий обратный путь к аэропланам я шел один.

- Дональд, — сказал я, когда добрался до поля. — Я пришел к выводу, что ты попросту не живешь в этом мире.

Он изумленно посмотрел на меня с верхушки крыла, где учился заливать топливо в бак.

- Разумеется, нет. Можешь ли ты назвать хоть одного человека, который бы жил в нем?

- Что значит «могу ли я назвать хоть одного человека»? Я! Я живу в этом мире!

- Отлично! — сказал он так, будто путем независимого расследования я разгадал таинственную загадку. — Напомни купить тебе сегодня обед. Меня восхищает то, что ты не перестаешь учиться.

Это меня озадачило. В его голосе не было ни сарказма, ни иронии; он имел в виду именно то, что сказал.

- Что ты хочешь этим сказать? Разумеется, я живу в этом мире. Я и еще около четырех миллиардов других людей. Это ты...

- О Господи, Ричард! Ты это серьезно? Обед отменяется. Ни гамбургера, ни пива, ничего тебе не будет! А я-то было подумал, что ты достиг самого главного знания... — он прервался и посмотрел на меня сверху вниз с сердитым сожалением. — Ты в этом уверен? Что ты живешь в том же самом мире, что и... скажем, биржевой брокер? Осмелюсь предположить, что твоя жизнь только что была разрушена и искорежена новой политикой Комиссии по ценным бумагам и биржам — принудительным пересмотром портфелей, при котором держатели акций потеряли более пятидесяти процентов? Ты живешь в том же мире, что и турнирный игрок в шахматы? В то время как в Нью-Йорке на этой неделе начинается Открытый Чемпионат, Петросян, Фишер и Браун в Манхэттене сражаются за полмиллиона долларов, что ты делаешь на пшеничном поле, в Мэйтлэнде, штат Огайо? Ты со своей «этажеркой» 1929 года, посреди поля, ты, в чьей жизни нет ничего важнее фермерского разрешения, толпы желающих полетать десять минут на аэроплане, текущего ремонта Киннеровского авиамотора и смертельного страха перед грозой с градом?.. Много ли людей живет в твоем мире, как ты думаешь? Четыре миллиарда, говоришь? Ты стоишь там, внизу, на земле, и пытаешься убедить меня в том, что четыре миллиарда людей живут не в четырех миллиардах разных миров? Ты хочешь с этим спорить?

Он говорил так быстро, что начал задыхаться.

- Я было почти почувствовал вкус этого гамбургера, с плавленым сыром... — сказал я.

- Извини. Я был бы счастлив купить его тебе. Но — эх! — все это было и прошло, забудем об этом.

Это был последний раз, когда я обвинил Шимоду в том, что он не живет в этом мире. И все же мне понадобилось немало времени, чтобы понять слова, на которых тогда открылась книга:

Попробуй сам побыть вымыслом,

и ты поймешь, что вымышленные персонажи

порой бывают более реальными,

чем люди, наделенные телами

и бьющимся сердцем.

13

Твоя совесть

есть мера чистосердечности

твоего эгоизма.

Слушай ее внимательно.

- МЫ ВСЕ ВОЛЬНЫ делать то, что мы хотим, — сказал он в ту ночь. — Ведь это так просто, ясно и доступно! Тебе не кажется, что это отличный способ управлять вселенной?

- Почти. Ты забыл очень важную деталь, — сказал я.

- Да?

- Мы все вольны делать то, что мы хотим, если этим не причиняем вреда другим людям, — проворчал я. — Я знаю, что ты имел в виду именно это, но ты должен говорить то, что имеешь в виду.

Неожиданно из темноты донесся звук шаркающих ног, и я быстро взглянул на него.

- Слышал?

- Да. Похоже, что там кто-то есть...

Он поднялся, шагнул в темноту. Внезапно рассмеялся и назвал имя, которое я не успел разобрать. Было слышно, как он говорит: «Ничего страшного, мы будем только рады... К чему вам тут стоять?.. Пойдемте, вы желанный гость, честное слово...»

В голосе чувствовался сильный акцент, не то чтобы русский, и не чешский, скорее, трансильванский. «Благодарю. Ни в коей мере не хотелось бы навязывать вам свое общество...»

Человек, которого Шимода привел к костру, представлял собой, скажем так, не самое обычное зрелище — ночью на Среднем Западе. Невысокий, тощий мужичок, устрашающей наружностью чем-то смахивающий на волка. Он был одет в вечерний костюм и черную пелерину с красной сатиновой оторочкой, и неважно чувствовал себя на свету.

- Я тут проходил мимо... — сказал он. — Через это поле мне ближе всего до дома...

- Неужели? — Шимода не верил этому человеку, знал, что тот лжет, и в то же время прилагал все усилия, чтобы не расхохотаться. Я надеялся как можно быстрее понять, что происходит.

- Устраивайтесь поудобнее, — сказал я. — Можем ли мы чем-нибудь вам помочь?

На самом деле я вовсе не испытывал желания оказывать ему помощь, но он так дрожал, что мне хотелось хоть как-то успокоить его.

Он посмотрел на меня с отчаянной улыбкой, превратившей меня в глыбу льда.

- Да, вы можете помочь мне. Я очень нуждаюсь, иначе не осмелился бы просить. Можно мне попить вашей крови? Совсем немного? Я этим питаюсь, я нуждаюсь в человеческой крови...

Может быть, дело было в акценте, или он плохо владел английским, или я его не так понял, но я стремительно вскочил на ноги, побив рекорд не одного месяца, так что солома полетела в огонь.

Человек сделал шаг назад. Как правило, я безвреден, но не так уж мал ростом и могу показаться грозным. Он отвернулся. — Сэр, я сожалею! Я сожалею! Пожалуйста, забудьте все, что я говорил о крови! Поймите...

- Что ты сказал? — Я злился тем сильнее, чем больше боялся. — Что ты сказал, мистер, черт тебя подери? Я не знаю, кто ты такой, ты что, ВАМ...?

Шимода заткнул меня прежде чем я успел выговорить это слово. — Ричард, наш гость что-то говорил, а ты перебил его. Пожалуйста, продолжайте, сэр; мой друг несколько опрометчив.

- Дональд, — сказал я. — Этот человек...

- Помолчи!

От изумления я затих и лишь смотрел вопросительно и с ужасом на парня, выхваченного из родной темноты кругом света от нашего костра.

- Потрудитесь понять. Родиться вампиром — не мой выбор. Это несчастье. У меня мало друзей. Но каждую ночь мне нужна толика свежей крови, или я буду страдать от ужасной боли. Еще немного — и я не смогу жить! Пожалуйста! Мне будет очень больно, я умру, если вы не позволите мне пососать вашей крови... Совсем немного, пинта, не более того...

Он сделал шаг в мою сторону, облизывая губы, полагая, что Шимода обладает властью надо мной и заставит меня подчиниться.

- Еще один шаг, и тут действительно будет кровь. Мистер, если ты прикоснешься ко мне, ты мертвец...

Я не собирался его убивать, только связать, — по крайней мере, на время нашего разговора.

Должно быть, он поверил мне, потому что остановился и вздохнул. Обернулся к Шимоде.

- Ты доказал то, что хотел?

- Думаю, да. Спасибо.

Вампир посмотрел на меня и улыбнулся, чувствуя себя вполне как дома и явно получая удовольствие от ситуации, — актер на подмостках после окончания представления.

- Я не буду пить твою кровь, Ричард, — сказал он на прекрасном и дружелюбном английском, без тени акцента. И на моих глазах поблек, как будто выключил лампочку внутри самого себя... Через пять секунд его уже не было.

Шимода снова подсел к огню.

- На радость мне ты опять говоришь не то, что думаешь.

Я все еще дрожал от адреналина, готовый сражаться с монстром. — Дон, я не уверен в том, что создан для этого. Может быть, ты объяснишь мне, что происходит? Например, что... это было?

- Эдо был бомпир из Тронсильвании, — сказал он еще более хриплым голосом, чем был у самого персонажа. — Точнее, эдо была мыслеформа вомпира из Тронсильвании. Если тебе когда-нибудь захочется доказать людям то, чего они не хотят слышать, задай им трепку небольшой мыслеформой — наглядным пособием к тому, что ты имеешь в виду. Думаешь, я несколько перестарался, с этой пелериной, клыками и акцентом? Он тебя не слишком испугал?

- Пелерина была первый сорт, Дон. Но все это настолько стереотипно, иноземно... Я совсем не испугался.

Он вздохнул. — Ну ладно. Но, по крайней мере, ты наконец-то все понял, и это самое главное.

- Что понял?

- Ричард, обходясь так жестоко с моим вампиром, ты делал то, что хотел делать, даже если знал, что этим причинишь боль другому. Он даже сказал тебе, что ему будет больно, если...

- Он хотел высосать мою кровь!

- Именно это мы и делаем с другими, когда говорим, что будем страдать, если они не станут жить по-нашему.

Я долго молчал, размышляя над этим. Я всегда верил в то, что мы вольны делать то, что нам нравится, только если не причиняем боли другим, но это не работало. Чего-то недоставало.

- Тебя озадачивает то, — сказал он, — что общепринятая поговорка означает невозможное. Все дело в фразе причинять боль другим. Мы сами выбираем, испытывать боль или нет, несмотря ни на что. Решаем — мы. И никто другой. Мой вампир сказал тебе, что будет страдать, если ты не позволишь ему? Это его решение — испытать боль, это его выбор. Что ты будешь делать с этим — твое решение, твой выбор: дать ему крови, отказать ему, связать его, воткнуть осиновый кол в сердце. Если он не хочет осинового кола, он волен сопротивляться любым путем, каким захочет. И так далее — выборы, выборы.

- Ну, если посмотреть с этой стороны...

- Слушай, — сказал он. — это важно. Мы все. Вольны. Делать. То. Что. Хотим.

14

Каждый человек,

все события

появляются в твоей жизни потому,

что ты притягиваешь их туда.

Что с ними делать — решай сам.

- Тебе никогда не бывает одиноко, Дон?

Мне пришло в голову спросить его об этом, когда мы сидели в кафе, Райерсон, штат Огайо.

- Меня удивляет, что ты...

- Тише, — сказал я. — Я еще не закончил вопрос. Неужели тебе никогда не бывает хотя бы чуть-чуть одиноко?

- Что, по-твоему, есть...

- Погоди. Все эти люди, которых мы видим лишь несколько минут. Порой в толпе мелькнет лицо, какая-нибудь женщина, прекрасная как звездный свет, ради которой мне хочется остаться, сказать ей «Привет!», просто стоять, никуда не спеша, и разговаривать с ней. Но она проводит со мной десять минут в воздухе, или вовсе не летит, и уходит, а на другой день я лечу в какой-нибудь Завтра-вилль, чтобы никогда ее больше не увидеть. Вот что такое одиночество. Но мне кажется, что невозможно найти себе постоянных друзей, если непостоянен сам.

Он молчал.

- Или все-таки возможно?

- Уже разрешается говорить?

- Да, разумеется...

В этом кафе гамбургеры были наполовину завернуты в тонкую промасленную бумагу, и, как только ты разворачивал их, повсюду разлетались зерна кунжута — бесполезные штуковинки, но гамбургеры были хороши. Какое-то время он ел молча, и я следовал его примеру, пытаясь угадать, что он скажет.

- Что ж, Ричард, ведь мы с тобой магниты? Нет, не магниты. Мы железо, обвитое медной проволокой, и можем намагнитить себя в любой момент, когда захотим. Пропустив внутреннее напряжение через проволоку, мы можем притянуть все, что хотим притянуть. Магниту безразлично, как он работает. Он является собой, и в силу своей природы притягивает одно и оставляет нетронутым другое.

Я проглотил ломтик картофеля и нахмурился, глядя на него. — Ты упустил кое-что. Как я это делаю?

- Ты ничего не делаешь. Космический закон, помнишь? Подобное притягивает подобное. Будь тем, кто ты есть, спокойным, ясным, ярким. Если светиться собственным светом, каждую минуту спрашивая себя: действительно ли ты делаешь то, что хочешь, и делая это только если получишь ответ «да», — автоматически это оттолкнет тех, кто ничему не сумеет научиться у нас — таких, какие мы есть, и притянет тех, кто готов у нас учиться, и у кого мы можем поучиться сами.

- Но это требует огромной веры, а во время ожидания ты будешь чувствовать себя очень одиноким.

Он смотрел на меня странными глазами поверх своего гамбургера. — Вера — вздор. Не нужно никакой веры. Все, что для этого требуется, — воображение.

Взмахом ладони он очистил стол между нами, раздвигая в стороны соль и картофель фри, кетчуп, вилки и ножи, и я мог только гадать — что же сейчас произойдет, что будет материализовано прямо на моих глазах.

- Если у тебя есть воображение, хотя бы размером с зернышко кунжута, — сказал он, подпихивая показательное зернышко на середину расчищенного пространства, — для тебя не остается невозможных вещей.

Я посмотрел на зернышко, потом на него.

- Собрались бы вы, мессии, как-нибудь, да и договорились между собой. Я думал, что, если весь мир оборачивается против тебя, спасает вера.

- Нет. Я хотел это исправить, когда еще работал, но у нас была длинная стычка на горе. Две тысячи, пять тысяч лет назад, — у них не было слова для воображения, и «вера» было самым лучшим, что они смогли придумать для торжественной горстки приспешников. Кроме того, у них не было кунжутных семян.

Я знал наверняка, что кунжутные семена у них были, но оставил эту ложь безнаказанной.

- И что, ты ждешь, что я воображу себе это намагничивание? Представлю себе, как прекрасная и мудрая леди появляется в толпе посреди поля, где-нибудь в Таррагоне, штат Иллинойс? Я могу себе это представить, но не более того. Это только мое воображение.

Он в отчаянии поднял глаза к небу, по случаю представленному жестяными пластинами потолка и холодными огнями рекламы «Кафе Эма и Эдны».

- Только твое воображение? Разумеется, это твое воображение! Весь мир — твое воображение, забыл? Где твои мысли, там и твой опыт; Человек таков, каковы его мысли; То, чего я страшился, настигло меня; Думай и приумножай свое богатство; Креативная визуализация — совмести приятное с полезным; Как найти друзей, оставаясь самим собой. Твое воображение не способно ни на йоту изменить Сущее, оно никак не отразится на реальности. Но мы говорим о мирах Уорнер Бразерс, о жизнях Mетро Голдвин Мэйер, а ведь каждая их секунда — иллюзии и воображение. Сны, наполненные символами, которые мы, бодрствующие сновидцы, наколдовываем сами себе.

Он выстроил вилку и нож в одну линию — мост между собой и мной.

- Тебе хочется знать, что говорят твои сны? Точно так же ты смотришь на события своей жизни наяву и спрашиваешь себя о том, что же они означают. Ты, который видит аэропланы всякий раз, когда смотрит по сторонам.

- Да, да, Дон. — Я мечтал о том, чтобы он говорил помедленнее и не вываливал на меня все сразу; миля в минуту — слишком большая скорость для новых идей.

- Если тебе приснится аэроплан, что это будет означать для тебя?

- Ну, пожалуй, свободу. Сны про аэропланы — это побег, полет и освобождение.

- Ты действительно этого хочешь? Сон наяву — то же самое: твое стремление освободиться от всех вещей, тянущих тебя назад, — от рутины, власти, скуки, земного притяжения. Ты просто еще не осознал, что уже свободен, и всегда был свободен. Если у тебя есть хоть половинка кунжутного зерна — ты уже всемогущий волшебник и повелитель своей жизни. Только воображение! Что ты такое говоришь?

Официантка, протирающая посуду, время от времени бросала на него странные взгляды, слушая и недоумевая — кто он.

- Так значит, тебе никогда не бывает одиноко, Дон? — спросил я.

- Если только мне не хочется побыть одиноким. У меня есть друзья в других измерениях, которые время от времени оказываются рядом. У тебя тоже.

- Нет. Я имел в виду это измерение, этот воображаемый мир. Покажи мне, что ты имеешь в виду, какое-нибудь маленькое магнетическое чудо... Я хочу этому научиться.

- Сам покажи, — сказал он. — Для того, чтобы что-то появилось в твоей жизни, вообрази, что оно уже там.

- Что? Моя прекрасная леди?

- Что угодно. Но не леди. Что-нибудь небольшое для начала.

- Уже начинать упражняться?

- Да.

- Ладно. Голубое перо.

Он посмотрел на меня беспомощными глазами.

- Ричард? Голубое перо?

- Ты сказал что угодно не леди что-нибудь небольшое.

Он пожал плечами. — Ладно. Голубое перо. Представь себе это перо. Визуализируй его, каждую линию, край пера, кончик, клиновидные просветы в тех местах, где оно порвано, пушок вокруг ствола. Только на минуту. Затем отпусти его.

Я закрыл глаза на минуту и увидел в своем сознании образ: длиной в пять дюймов, переливчато-голубое, серебристое по краям. Яркое, отчетливо видимое перо плавало в темноте.

- Окружи его золотистым светом, если хочешь. Это прием целителей, но он работает и в магнетизировании — помогает сделать что-либо настоящим.

Я окружил свое перышко золотым сиянием. — Готово.

- Все. Можешь открыть глаза.

Я открыл глаза. — И где мое перо?

- Если ты представил его себе достаточно ясно, то уже в эту секунду оно рушится на тебя со скоростью грузовика.

- Мое перо? Со скоростью грузовика?

- Образно, Ричард.

Весь остаток дня я ждал, когда же появится перо, но тщетно. Я увидел его только вечером, когда пришло время ужина и горячих сэндвичей с индейкой. Картинка и текст мелким шрифтом на бумажном пакете с молоком: Упаковано для Молпродуктов Скотт на Фермах Голубое Перо, Брайан, Огайо.

- Дон! Мое перо!

Он взглянул на него и пожал плечами. — Я думал, ты хочешь настоящее перо.

- Ну, для новичка сойдет любое перо, верно?

- Ты только видел перо или держал его в руке?

- Только видел.

- Это объясняет дело. Если ты хочешь быть с тем, кого ты притягиваешь, обязательно помести в картинку самого себя. Прости, что сразу не сказал.

Странное мистическое чувство. Сработало! Я сознательно притянул к себе первую вещь!

- Сегодня — перышко, — сказал я, — а завтра — весь мир!

- Будь осторожен, Ричард, — сказал он голосом привидения, — не то пожалеешь...

15

Истина в твоих словах

не имеет прошлого и будущего.

Она есть,

и этого ей достаточно.

Я лежал на спине под Флитом, стирая масло с нижнего фюзеляжа. Почему-то мотор стал выбрасывать меньше масла, чем прежде. Шимода прокатил одного пассажира, затем пришел ко мне и посиживал на травке, пока я работал.

- Ричард, чем ты надеешься впечатлить мир, если все нормальные люди трудятся ради куска хлеба, а ты безответственно мотаешься по округе, торгуя полетами на своем идиотском биплане?

Он снова испытывал меня.

- Этот вопрос тебе предстоит услышать не раз и не два.

- Что ж, Дональд, Часть Первая: я существую не для того, чтобы впечатлять мир. Я существую для того, чтобы жить и при этом чувствовать себя счастливым.

- Хорошо. Часть Вторая?

- Часть Вторая. Каждый из нас волен делать то, что он хочет, зарабатывая себе на хлеб. Часть Третья: «Ответственный» значит «Способный Ответствовать», способный ответить за способ жить, который мы выбираем. Разумеется, есть только один человек, перед которым мы должны держать ответ, и это...?

- ...мы сами, — произнес Дон за воображаемую толпу просителей, сидящих вокруг нас.

- Мы не обязаны отвечать даже перед самими собой, если не настроены этого делать, и нет ничего дурного в том, чтобы быть безответственным. Однако большинство из нас считают, что гораздо интереснее знать, почему мы делаем то, что делаем, почему мы выбираем то, что выбираем, — любуемся ли мы птичкой, наступаем на муравья или делаем ради денег то, чего не хотели бы делать. — Я слегка поморщился. — Слишком длинно для ответа?

Он кивнул. — Очень даже слишком.

- Хорошо... Чем ты надеешься впечатлить мир...

Я выкатился из-под аэроплана и расслабился ненадолго в тени крыльев. — Как насчет того, что я позволяю миру жить, как он выбирает, и позволяю самому себе жить так, как выбираю я?

Он одарил меня счастливой гордой улыбкой. — Слова истинного мессии! Просто, доходчиво, легко цитировать, и не отвечает на вопрос до тех пор, пока кто-нибудь не даст себе труда хорошенько подумать.

- Спроси меня еще о чем-нибудь. — Это было восхитительно — наблюдать, как во время наших бесед работает мой ум.

- «Мастер», — сказал он. — «Я хочу быть любимым, я добр, я поступаю с другими так, как хотел бы, чтобы они поступали со мной, и все же у меня нет друзей, я один-одинешенек». Что ты скажешь на это?

- Понятия не имею, — сказал я. — Не знаю даже, что и сказать тебе.

- ЧТО?

- Немного юмора, Дон, чтобы оживить вечер. Безобидная смена аллюра.

- Последил бы ты за тем, как оживляешь вечера. Проблемы — не шутки и не игры для тех, кто приходит к тебе, если только эти люди сами не продвинулись достаточно далеко, а такие знают, что являются собственными мессиями. Тебе даны ответы, так говори! Попробуй провернуть эту штуку с «понятия не имею», и ты увидишь, как быстро толпа способна сжечь человека на костре.

Я горделиво выпрямился. — Проситель, что пришел ко мне за ответом, тебе ответствую: Золотое Правило не работает. Хотелось бы тебе пообщаться с мазохистом, который поступает с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с ним? Или с жрецом Крокодильего Бога, который жаждет быть брошенным заживо в преисподнюю? Даже Самаритянин, с которого все и началось... С чего он взял, что человек, найденный им на обочине дороги, хотел, чтобы его раны были политы маслом? Что если тот как раз улучил спокойную минутку, чтобы заняться духовным врачеванием, наслаждаясь риском? — Мои слова звучали убедительно, по крайней мере, для меня самого.

- Даже если бы Правило звучало «поступай с другими так, как они хотят, чтобы поступали с ними», у нас нет способа узнать, какого отношения к себе желает кто-либо другой, кроме нас самих. Единственное, что означает это Правило и как его следует применять по справедливости, это «поступай с другими так, как тебе действительно хочется с ними поступать». Встреться тебе мазохист — ты не будешь вынужден бить его хлыстом только потому, что он хочет этого от тебя. Бросать жреца крокодилам ты точно так же не обязан. — Я посмотрел на него. — Слишком много слов?

- Как всегда. Ричард, ты потеряешь девяносто процентов аудитории, если не научишься быть кратким!

- А что с того, что я потеряю девяносто процентов своей аудитории? — выпалил я в ответ. — Что с того, что я потеряю ВСЮ свою аудиторию? Я знаю то, что я знаю, и говорю то, что говорю! И если это не то, что надо, — что ж, очень жаль. Полет на аэроплане стоит три доллара, платить наличными!

- Знаешь что? — Шимода поднялся, стряхивая сено со своих голубых джинсов.

- Что? — раздраженно бросил я.

- Ты только что закончил школу. И как оно тебе, быть Мастером?

- Сплошное разочарование.

Он посмотрел на меня с бесконечно малой тенью улыбки.

- К этому привыкаешь.

Вот тест,

который поможет узнать,

выполнил ли ты свою миссию на земле:

Если ты жив, — еще нет.

16

Магазины скобяных товаров всегда размещаются в длинных помещениях, полки которых уходят в бесконечность.

В полутьме "Металлоизделий Хейворда" я охотился за трехдюймовыми гайками и болтами для Флита. Шимода терпеливо наблюдал за тем, как я искал все это, поскольку сам, разумеется, не нуждался ни в чем из местного ассортимента. Вся мировая экономика рухнула бы, думал я, если бы все были такими, как он, и делали все, что им нужно, из мыслеформ и воздуха, при ремонте обходясь без запчастей и усилий.

В конце концов я нашел с полдюжины нужных болтов и вместе с ними отправился в обратный путь к прилавку, где хозяин магазина включил какую-то негромкую музыку. «Greensleeves». Мелодия, преследовавшая меня еще с беззаботных мальчишеских времен, звучала сейчас в исполнении лютни из какой-то невидимой аудиосистемы; странно, откуда она взялась в городке с населением четыре сотни душ.

Странной казалась она и Хейворду, потому что это была не аудиосистема. Хозяин сидел, откинувшись на спинку деревянного стула, и слушал, как мессия играл по нотам на дешевой шестиструнной гитаре, снятой с магазинной полки. Мелодия была хороша, и, заплатив свои семьдесят три цента, я стоял тихо-тихо, снова в ее плену. Звук дешевого инструмента отдавал жестью, и все же это была далекая, туманная Англия иных веков.

- Дональд, как красиво! Я и не знал, что ты умеешь играть на гитаре!

- Не знал? То есть ты думаешь, что если бы некто подошел к Иисусу Христу и протянул ему гитару, тот ответил бы: «Я не умею на ней играть»? Так и сказал бы?

Шимода вернул гитару на место, и мы вышли на солнечный свет.

- А если бы собеседник говорил по-русски или по-персидски, думаешь, какой-нибудь мастер, достойный своей ауры, не понял бы его слов? А захоти он заняться починкой гусеничных тракторов D-10 или летать на аэроплане, думаешь, не смог бы?

- Неужели ты действительно знаешь все на свете?

- Как и ты, разумеется. Просто я знаю о том, что знаю все на свете.

- И я мог бы так же играть на гитаре?

- Нет, у тебя был бы свой собственный стиль, отличный от моего.

- Как это? — Я не собирался бежать обратно и покупать гитару, мне просто было интересно.

- Просто откажись от всех своих запретов и представлений о том, что ты не можешь играть. Прикоснись к гитаре так, как будто это часть твоей жизни, каковой она и является в какой-нибудь альтернативной жизни. Знай, что ты можешь играть хорошо, позволь подсознанию управлять твоими пальцами и играй.

Я что-то читал об этом — обучение под гипнозом: студентам говорилось, что они — мастера искусств, и они играли, рисовали и писали, как профессиональные артисты.

- Дон, трудно освободиться от знания, что я не умею играть на гитаре.

- Тогда тебе будет трудно играть на гитаре. Потребуются долгие годы практики, прежде чем ты позволишь самому себе делать это так, как надо. Прежде чем твое сознание скажет тебе, что ты достаточно выстрадал, чтобы заслужить право хорошо играть.

- Почему мне не пришлось долго учиться летать? Ведь это считается нелегким делом, а я схватил все довольно быстро.

- Ты хотел летать?

- Больше всего на свете! На все остальное мне было плевать! Я смотрел сверху вниз на облака, и дымы из труб по утрам, которые уходили прямо вверх в тишине, и я видел... Ох. Я понял тебя. Ты сейчас скажешь, что я никогда не чувствовал ничего подобного по отношению к гитарам, верно?

- Ты никогда не чувствовал ничего подобного по отношению к гитарам, верно?

- И это нехорошее чувство под ложечкой, которое я испытываю сейчас, Дон, говорит мне о том, что ты научился летать именно так. Ты просто однажды сел в «Трэвэл Эйр» и полетел. И никогда прежде не бывал на борту аэроплана.

- А у тебя, оказывается, есть интуиция!

- Ты не проходил летный экзамен, чтобы получить лицензию? Нет, погоди. У тебя вообще нет лицензии, так? Стандартной летной лицензии?

Он посмотрел на меня: странные глаза, шепоток улыбки, как будто я дерзнул потребовать с него лицензию, а он знал, что сможет ее предъявить.

- Ты имеешь в виду такую бумажку, Ричард? Ты это называешь лицензией?

- Да, бумажку.

Он не полез в карман и не вытащил бумажник. Он просто раскрыл правую ладонь, и на ней лежала летная лицензия, будто он все время носил ее с собой, ожидая моего вопроса. Не поблекшая, не помятая, и я подумал, что десятью секундами раньше ее попросту не существовало.

Однако я взял ее в руки и прочитал. Официальный сертификат пилота, с печатью Транспортного Департамента, Дональд Уильям Шимода, адрес в Индиане, лицензированный коммерческий пилот с правом управлять одно- и многомоторными аэропланами и планерами.

- У тебя нет прав на управление амфибиями или вертолетами?

- Они будут у меня, если понадобится, — сказал он так загадочно, что я расхохотался. Дворник, подметавший тротуар перед "Интернэшнл Харвестер", посмотрел на нас и тоже улыбнулся.

- А я? — спросил я. — Я хочу права на регулярные транспортные рейсы.

- Тебе придется подделывать свои лицензии самому, — ответил он.

17

Во время радио-ток-шоу Джеффа Сайкса я увидел нового Дональда Шимоду. Шоу началось в 9 часов вечера и шло до полуночи, из комнаты размером не больше мастерской часовщика, битком набитой циферблатами, кнопками и полками с рекламными роликами.

Сайкс начал с того, что спросил: не нарушаем ли мы закон, шатаясь по стране на древнем аэроплане и катая на нем пассажиров?

Правильный ответ: нет, в этом нет ничего противозаконного, аэропланы подвергаются такой же тщательной инспекции, как и реактивный транспорт. Они более безопасны и надежны, чем большинство современных аэропланов из листового железа, и все, что им нужно, — лицензия и разрешение фермера. Но Шимода сказал совсем другое. Никто не может запретить нам делать то, что мы хотим делать, Джефф.

Все верно, но в его словах не было ни капли такта, столь необходимого в разговоре с радиослушателями, которые хотят знать — что происходит, что за аэропланы летают по округе. Через минуту после того, как он сказал это, на пульте Сайкса загорелся огонек входящего звонка.

- У нас звонок на первой линии, — сказал Сайкс. — Слушаю вас, мэм.

- Я уже в эфире?

- Да, мэм, вы в эфире, а наш сегодняшний гость — мистер Дональд Шимода, пилот аэроплана. Говорите, вы в эфире.

- Ну, я хотела бы сказать этому парню, что не всем удается делать то, что они хотят делать. Кое-кому приходится зарабатывать себе на жизнь и заниматься чуть более ответственным делом, чем летающий балаган!

- Люди, которые зарабатывают себе на жизнь, делают то, что они больше всего хотят делать, — сказал Шимода. — Равно как и те, кто играет себе на жизнь...

- В Писании сказано: в поте лица своего будешь ты зарабатывать свой хлеб, и в горести будешь есть его...

- Мы вольны делать и это, если хотим.

- «Делай свое дело!» Мне так надоели люди вроде вас, которые твердят «Делай свое дело, делай свое дело»! Дозволь человеку жить, как ему вздумается, и он разрушит весь мир. Они уже его разрушают, прямо сейчас! Посмотрите, что делается с лесами, реками, океанами!

Она дала ему пятьдесят шансов для удачного ответа, и он упустил их все.

- Ничего страшного, если мир будет разрушен, — сказал он. — Мы можем выбирать из тысячи других миров и создавать их сами. Планеты будут существовать до тех пор, пока они нужны людям.

Слабое утешение для звонившей. Я смотрел на Шимоду в изумлении. Он высказывал свою точку зрения, основанную на многих жизнях, на тех знаниях, которыми мог обладать только мастер. Его собеседница естественным образом предполагала, что дискуссия касается реальности одного-единственного мира, началом которого является рождение, а концом — смерть. Он знал это... Почему же он этого не учел?

- Ничего страшного, говорите? — сказала звонившая в свою трубку. — Значит, в этом мире нет зла, и все вокруг не исполнено греха? Вас это не волнует, верно?

- Волноваться не о чем, мэм. Мы видим лишь частичку того целого, которым является жизнь, и эта частичка — фальшивка. Все находится в равновесии, никто не страдает и никто не умирает без собственного согласия. Никто не делает того, чего он не хочет. Нет добра и нет зла, есть лишь то, что делает нас счастливыми и то, что делает нас несчастными.

Ни одно слово из сказанного не могло сколько-нибудь успокоить даму у телефона. Но она неожиданно остановилась и просто спросила: «Откуда вы все это знаете? Откуда вы знаете, что то, что вы говорите, — истина?»

- Я не знаю, истина это или нет, — ответил он. — Я верю в это потому, что верить — весело.

Я зажмурился. Он мог бы сказать, что проверял все это, и у него получалось — исцеления, чудеса, жизненная практика подтвердили, что его мысли истинны и работают. Но он этого не сказал. Почему?

Должна была быть причина. Я продолжал щуриться, большая часть комнаты казалась серой, за исключением расплывчатого, смутного образа Шимоды, склоненного к микрофону. Он говорил все эти вещи прямо в лоб, не предлагая выбора, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы бедные слушатели поняли его.

- Любой, кто хоть что-либо значил, любой, кто хоть раз был счастлив, любой, кто хоть что-нибудь подарил миру, был божественно-эгоистичной душой и жил, соблюдая собственные интересы. Без исключений.

Вечер продолжался, и следующим звонящим был мужчина. «Эгоизм! Мистер, вы знаете, что такое антихрист?»

На какую-то секунду Шимода улыбнулся и расслабился на своем стуле. Казалось, что он лично знаком со звонящим.

- Может быть, вы мне об этом расскажете? — сказал он.

- Христос сказал, что мы должны жить ради нашего ближнего. Антихрист говорит — будь эгоистом, живи для себя, и пусть все остальные катятся к черту.

- Или на небеса, или куда угодно — как им больше захочется.

- А вы опасны, мистер, вы знаете об этом? Что, если все послушают вас и станут делать все, что им вздумается? Что из этого выйдет, как вы думаете?

- Я думаю, что эта планета станет самой счастливой в этой части галактики, — сказал он.

- Мистер, я бы не хотел, чтобы мои дети услышали то, что вы говорите.

- А что хотят слышать ваши дети?

- Если мы все вольны делать то, что мы хотим, то я волен выйти в поле со своим ружьем и оторвать тебе голову.

- Разумеется, вы вольны это сделать.

На линии послышался громкий щелчок. Где-то в городе был, по крайней мере, один сердитый мужчина. По телефону звонили другие, в том числе и сердитые женщины; все до единой кнопки на пульте светились и моргали.

Этого могло не произойти; он мог сказать то же самое другими словами и никого не вывести из терпения.

По капельке, по крошечке на меня наплывало то же самое чувство, что и в Трое, когда толпа взорвалась и окружила его. Пора, совершенно ясно было, что пора двигаться дальше.

Там, в студии, книга оказалась бессильной.

Для того, чтобы жить свободно и счастливо,

ты должен пожертвовать скукой.

Иногда это трудная жертва.

Джефф Сайкс рассказал всем, кто мы такие, и что наши аэропланы стоят в поле Джона Томаса на Государственной магистрали 41, и что мы спим прямо под крылом.

Я ощущал волны гнева, исходившие от людей, которые боялись за нравственность своих детей и будущее американского образа жизни. Хорошего настроения мне это не прибавляло. От шоу оставалось еще полчаса, и дела шли все хуже и хуже.

- Знаете, мистер, я думаю, что вы — мошенник, — сказал следующий звонивший.

- Разумеется, я мошенник! Мы все мошенники в этом мире, мы все делаем вид, что являемся чем-то иным. Мы не тела, не атомы и не молекулы, мы неубиваемые и неразрушаемые идеи Сущего, во что бы мы при этом ни верили...

Он первым мог бы напомнить мне, что я волен уйти, если мне не нравится то, что он говорит, и посмеялся бы над моим страхом перед линчующей толпой с факелами, что поджидала нас у аэропланов.

18

Не бойся разлук.

Без прощания не может быть новой встречи.

А друзья непременно

встретятся вновь —

спустя мгновения или жизни.

В полдень, еще до прихода клиентов, он остановился возле моего крыла.

- Помнишь, что ты сказал, когда сформулировал мою проблему? Что никто не хочет меня слушать, сколько бы чудес я не сотворил?

- Нет.

- Помнишь то время, Ричард?

- Да, я помню то время. Ты показался мне таким одиноким, ни с того ни с сего. Я не помню, что сказал тогда.

- Ты сказал, что зависимость от людей и от их желания слушать то, что я говорю, означает, что мое счастье зависит от других. Оказывается, я пришел сюда, чтобы понять: не имеет значения, слышат меня или нет. Я выбрал эту жизнь для того, чтобы поделиться с кем-нибудь тем, как устроен мир, но точно так же мог выбрать ее для того, чтобы не сказать ничего. Сущее не заставляет меня рассказывать кому-либо о том, как оно работает.

- Но это ведь очевидно, Дон. Я бы мог сказать тебе то же самое.

- Большое спасибо. Я нашел единственную идею, ради которой прожил эту жизнь, я завершил труд целой жизни, а он говорит: «Это очевидно, Дон».

Он смеялся, но смех его был невеселым, и в тот момент я не мог понять, — почему.

19

Мерой твоего невежества

является глубина твоей веры

в несправедливость и трагедию.

То, о чем гусеница скажет -

конец света,

мастер назовет бабочкой.

Прочитанные днем раньше слова «Справочника» были для меня единственным предупреждением. Только что — обычная кучка ожидающих полета, аэроплан Шимоды подкатывается к ней и замирает в вихре пропеллера, — привычное и приятное для глаза зрелище, которое я наблюдал с верхнего крыла Флита, заливая в бак бензин. А в следующую секунду раздался звук, будто взорвалась шина, и сама толпа взорвалась и побежала. Шины «Трэвэл Эйр» были целы, мотор продолжал тикать на холостом ходу, как и мгновение назад, но на ткани под кабиной пилота была дыра шириной с фут, и Шимода лежал вплотную к противоположной стороне — голова упала на грудь, тело смертельно неподвижно.

Мне понадобилось несколько тысячных долей секунды, чтобы осознать, что Дональда Шимоду застрелили, еще несколько — чтобы бросить канистру и пулей слететь с верхнего крыла. Все походило на киносценарий, на любительскую пьесу. Человек с ружьем убегал вместе с остальными, достаточно близко для того, чтобы я мог рубануть его саблей. Помнится, я даже не обратил на него внимания. Я не испытывал ни гнева, ни шока, ни ужаса. Единственно важным было добраться до кабины «Трэвэл Эйр» так быстро, как только я мог, и поговорить с моим другом.

Казалось, что в него попала бомба; левая половина тела представляла собой мокрое алое месиво, сплошь рваная кожа, и ткань, и мясо, и кровь.

Его голова была опрокинута на ручку зажигания, в правом нижнем углу приборной доски, и я подумал, что, пристегни он ремень безопасности, его бы не швырнуло вперед так сильно.

- Дон! Ты в порядке? — Идиотские слова.

Он открыл глаза и улыбнулся. Его собственная кровь влажными брызгами покрывала лицо. — Ричард, как это смотрится со стороны?

Услышав его голос, я почувствовал неимоверное облегчение. Если он мог говорить, если он мог думать, все будет хорошо.

- Ну, если бы меня можно было этим провести, дружище, я бы сказал, что у тебя небольшие неприятности.

Он не шевелился, только голова — чуть-чуть, и внезапно я снова испугался, скорее, от его неподвижности, чем от вида кровавого месива.

- Я не знал, что у тебя есть враги.

- У меня их нет. Это был... друг. Я бы не пожелал... какому-нибудь ненавистнику... накликивать себе на голову проблемы... убивая меня.

Его сиденье и боковые панели кабины истекали кровью — нелегкой работенкой будет отмыть «Трэвэл Эйр», даже при том, что сам аэроплан не слишком пострадал.

- И это непременно должно было случиться, Дон?

- Нет... — сказал он слабым голосом, едва дыша. — Но я думаю... мне нравится эта драма...

- Ладно, пора и за работу! Давай же, исцеляй себя! Там такая толпа, у нас куча работы!

Однако пока я подшучивал над ним, и несмотря на все свои знания и понимание реальности, мой друг Дональд Шимода упал еще дюймом ниже на ручку зажигания и умер.

В ушах у меня гудело, мир кренился набок, и я соскользнул по рваному фюзеляжу в мокрую красную траву. Тяжесть «Справочника» в моем кармане будто перевесила меня самого, и, только я коснулся земли, книга выпала наружу. Ветер медленно перебирал страницы.

Я поднял ее безразлично. Если это конец, думал я, то неужели все, что говорит мастер, остается лишь красивыми словами, не способными спасти его от первой же атаки какого-нибудь психа посреди открытого поля?

Я вынужден был перечитать эти слова три раза, прежде чем смог поверить в то, что именно они стоят на странице.

Все

в этой книге

может быть

ложью.

конец

Эпилог

Осенью я летел на юг вместе с теплым воздухом. Хорошие поля попадались редко, но толпы становились все больше. Людям всегда нравилось летать на биплане, и в эти дни многие из них оставались, чтобы поговорить со мной, поджаривая на моем костре куски пастилы, насаженные на прутики.

Порой кто-нибудь, в действительности не слишком хворый, утверждал, что от разговора со мной ему стало лучше, и на следующий день люди начинали бросать на меня странные взгляды — более пристальные, недоуменные. Не раз мне приходилось улетать раньше времени.

Никаких чудес не происходило, хотя Флит летел быстрее, чем когда-либо, и требовал меньше топлива. Он перестал расплескивать масло и убивать мошек пропеллером и ветровым стеклом. Разумеется, все дело было в холодном воздухе, или этим ребятишкам хватало ума уворачиваться.

Тем не менее, река времени остановилась для меня в тот летний полдень, когда застрелили Шимоду. Это была концовка, которой я не мог ни понять, ни поверить; все застыло в том моменте, и я переживал его тысячу раз снова и снова, надеясь, что что-то изменится. Ничего не менялось. Чему я должен был научиться в тот день?

Однажды, поздним октябрьским вечером, в испуге сбежав от толпы в Миссисипи, я приземлился в пустынном местечке, размером не больше, чем нужно, чтобы посадить Флит.

И вновь, перед тем как уснуть, я мысленно вернулся к тому последнему моменту — почему он умер? Для этого не было причин. Если то, что он говорил, было верно...

Теперь мне было не с кем говорить так, как говорили мы, не у кого учиться, некого выслеживать и атаковать словами, не об кого точить свои новехонькие мозги. Я сам? Возможно, но в собственной компании не было и половины того веселья, с которым давал уроки Шимода, постоянно нокаутируя меня своим духовным каратэ.

Думая об этом, я уснул, а уснув, увидел сон.

Он стоял на коленях на луговой траве, спиной ко мне, штопая дыру от ружейного выстрела в боку «Трэвэл Эйр». У его колен лежали рулон ткани «Класс-А» и банка битуратного аэролака.

Я знал, что сплю, и в то же время знал, что это происходило на самом деле.

- ДОН!

Он медленно поднялся и повернулся лицом ко мне, улыбаясь моему горю и моей радости.

- Привет, дружище, — сказал он.

Я ослеп от слез. Смерти нет, никакой смерти нет, а этот человек — мой друг.

- Дональд!.. Ты жив! Что ты делаешь? — подбежав, я обнял его, и он был настоящим. Стискивая его плечи, я ощущал кожу его летной куртки.

- Привет, — сказал он. — Позволь-ка... Я пытаюсь заделать эту дырку.

Я был так рад его видеть, что все казалось возможным.

- Аэролаком и тканью? — сказал я. — Аэролаком и тканью ты пытаешься починить...? Но ведь это делается иначе, ты просто видишь все совершенным, уже готовым... — Говоря эти слова, я провел рукой, как экраном, перед рваной кровавой дырой, и когда я убрал ладонь, дырка исчезла. Остался только аэроплан с зеркально-ровной краской, ни единого шва на ткани — от носа до хвоста.

- Так вот как это делается! — сказал он, и в его темных глазах была гордость за тугодума-ученика, который наконец-то превратился в механика мысли.

Мне ничего не казалось странным; во сне это был самый подходящий способ справиться с задачей.

Возле крыла горел утренний костер, и над ним балансировала сковородка.

- Ты что-то готовишь, Дон! Слушай, я никогда не видел, чтобы ты что-то готовил. Что это?

- Лепешка, — сказал он со знанием дела. — Последнее, что я хочу сделать в твоей жизни, — это показать тебе, как ее готовить.

Он отрезал два куска карманным ножом и протянул мне один. Этот вкус я чувствую и сейчас, когда пишу... вкус опилок и старого библиотечного клея, разогретых в свином жиру.

- Что скажешь? — спросил он.

- Дон...

- Месть Призрака, — ухмыльнулся он. — Я сделал это из штукатурки.

Он бросил свой кусок обратно на сковородку.

- Хотел напомнить тебе, что, если ты хочешь научить кого-нибудь чему-нибудь, делай это с помощью своих знаний, а не с помощью своих лепешек, ладно?

- НЕТ! Любишь меня — люби мои лепешки! В этом соль жизни, Дон!

- Очень хорошо. Но я гарантирую тебе, что первый же твой ужин на двоих окажется твоим последним ужином, если ты предложишь гостю эту соль.

Мы посмеялись и помолчали, и я смотрел на него в тишине.

- Дон, ты правда в порядке?

- Ты ожидал увидеть меня мертвым? Полноте, Ричард.

- И это не сон? Я не забуду о том, что видел тебя?

- Нет. Это сон. Это иное пространство-время, а иное пространство-время всегда кажется сном для послушного и разумного землянина, которым тебе предстоит оставаться еще какое-то время. Но ты будешь помнить, и это изменит твои мысли и твою жизнь.

- Я увижу тебя еще? Ты вернешься?

- Не думаю. Я хочу побывать за гранью времен и пространств... По сути дела, я уже там. Но между нами есть связь, между тобой, мной и другими членами нашей семьи. Если ты споткнешься о какую-то проблему, подумай о ней и ложись спать, и мы встретимся здесь, возле аэроплана, и поговорим об этом, если захочешь.

- Дон...

- Что?

- Почему ружье? Почему это случилось? Я не вижу ни могущества, ни славы в том, чтобы твое сердце было разодрано выстрелом...

Он сел в траву у крыла.

- Поскольку я не был Мессией с обложки, Ричард, от меня не требовалось доказывать кому-либо что-либо. А если тебе нужно потренироваться не обращать внимания на видимости и не печалиться из-за них, — тяжело добавил он, — для этого можно использовать какие-нибудь кровавые образы. Кстати, для развлечения тоже. Смерть похожа на нырок в глубокое озеро жарким днем. Шок от острой леденящей перемены, секундная боль, а затем принятие реальности того, что ты плывешь. Впрочем, после стольких раз даже шок становится банальностью.

После долгой паузы он встал.

- Мало кого интересует то, что ты хочешь сказать, но в этом нет ничего страшного. Уровень мастера не определяется размером его толп, помни об этом.

- Дон, я попробую, обещаю. Но я сбегу, как только перестану получать удовольствие от работы.

Никто и пальцем не тронул «Трэвэл Эйр», но его пропеллер повернулся, мотор выпустил холодный голубой дымок, и луг наполнился низким звуком.

- Обещание принято, но... — и он посмотрел на меня и улыбнулся, как будто не понял меня.

- Что — но? Говори. Словами. Скажи мне. Что не так?

- Ты не любишь толпы, — сказал он.

- Не те, что дергают меня. Мне нравится разговаривать и обмениваться идеями, но поклонение, через которое ты прошел, и зависимость... Я надеюсь, ты не будешь просить меня... Я уже сбежал...

- Может быть, я просто тупица, Ричард, и не понимаю чего-то очевидного, что прекрасно понимаешь ты, и если я этого не понимаю, то объясни мне это, пожалуйста... Но почему бы тебе не записать все это на бумаге? Разве где-то есть закон, согласно которому мессия не может написать о том, что считает истинным, о том, что доставляет ему удовольствие и работает для него? И может быть, тогда, если людям не понравится то, что он говорит, они смогут сжечь его слова и помешать кочергой пепел, вместо того чтобы стрелять в него самого? А если им понравится, они смогут перечитать эти слова, или написать их на дверце холодильника, или жонглировать любыми идеями, которые им будут понятны? Что плохого в том, чтобы написать об этом? Но, может быть, я просто тупица.

- Написать книгу?

- Почему бы и нет?

- А ты знаешь, сколько труда...? Я поклялся не написать больше ни единого слова в своей жизни!

- Ох. Извини, — сказал он. — Вот оно как. Я не знал.

Он поднялся на нижнее крыло аэроплана, а затем в кабину.

- Что ж. Еще увидимся. Держи хвост пистолетом, и все такое. Не давай толпам добраться до тебя. Ты уверен, что не хочешь писать?

- Никогда, — сказал я. — Ни единого слова.

Он пожал плечами и натянул свои летные перчатки, подал вперед дроссель, и звук мотора взрывался и закручивался в спирали вокруг меня, пока я не проснулся под крылом Флита, и эхо от сна все еще гудело у меня в ушах.

Я был один, поле было безмолвным, как снег зеленой осени, мягко падающий на рассвет и на весь мир.

И тогда, развлечения ради, толком еще не проснувшись, я вытащил свой дневник и начал писать, один мессия в мире других, — писать о своем друге:

1. Жил-был Мастер, пришедший на Землю, рожденный на святой земле Индианы,